Она чуть подалась вперёд.
— На незаконнорождённой. На девке, чья мать была падшей женщиной. — Губы её скривились. — Позор для имени фон Гельтхаймов. Ты понимаешь, что это значит?
Камеристка осторожно кивнула.
— Но маркиза признана императором, Ваша светлость. У неё есть титул и положение.
— Положение, — герцогиня фыркнула. — Бумаги. Печати. Иллюзия приличий. — Она помолчала. — А что теперь будет с Элизабет? Кто захочет связать себя с нашей семьёй после этого?
Пальцы снова застучали по дереву.
— Как звали его третью жену… — герцогиня прищурилась, будто вспоминая.
— Мария, урождённая фон Штейн, госпожа, — тихо подсказала камеристка.
— Ах да. Мария, — повторила герцогиня сухо. — После неё в доме стало так спокойно.
Старуха откинулась на спинку кресла.
— А теперь всё снова рушится. Император, общество… — она презрительно махнула рукой. — Болтовня. Моему сыну не следовало даже думать о таком браке.
Камеристка опустила взгляд. Она знала: сейчас говорить ничего не нужно. Ее госпожа не нуждается в ответах.
Герцогиня медленно осмотрела зал — стены, портреты, тени в углах. Взгляд был холодным и оценивающим.
— Мария…, Риолетта…, Кармела… — произнесла она почти ласково. — Вспоминаю — и понимаю, как много мне пришлось для него сделать.
Она тихо хихикнула.
— Я всегда избавляла его от лишнего. От тех, кто мог испортить ему жизнь или репутацию. — Пауза. — И эта не станет исключением.
Герцогиня повернула голову к служанке.
— Ниннель. Достань старые рецепты настоек.
Она подбирала слова медленно, с расстановкой.
— Нужна противозачаточная. И та, что действует не сразу. Под видом болезни. Ты знаешь.
Камеристка молча кивнула.
Она знала. Много лет именно её руками готовились завтраки и вечерние напитки. Малые дозы. Терпение. Никакой спешки. Так, чтобы всё выглядело естественно.
— Вот почему у него только дочь, — продолжила герцогиня негромко. — Три жены. Три–четыре года — и каждая исчезала. Без подозрений. Без шума. Порядок сохранялся.
Она на мгновение замолчала.
— А теперь он снова решил жениться. Значит, всё придётся повторить. — В голосе не было сомнений. — Я снова должна его спасать.
Камеристка подошла к шкафу и начала вынимать свитки. Пыль поднялась в воздухе, заиграла в лучах света. Формулы, пометки, годы отточенной практики — всё было на своих местах.
— Ты ведь понимаешь, — сказала герцогиня после паузы, — дом держится не на милосердии. А на порядке. На расчёте. На том, что никто не выходит за рамки.
Она усмехнулась.
— Поэтому мои методы работают. — Взгляд старухи стал жёстким. — И поэтому эта Эльвисса должна исчезнуть.
Камеристка склонила голову. В этом доме слова вдовствующей герцогини фон Гельтхайм никогда не были угрозами. Они были инструкциями.
**
Реймар фон Гельтхайм
Мужчина в расцвете зрелости, около 55 лет, с крепкой, но не громоздкой фигурой, выправкой, выработанной годами службы при дворе. Его лицо аккуратно выбрито, щёки слегка впалые, а тонкая, но уверенная линия подбородка придаёт ему аристократическую строгость. Глубокие, ясные глаза цвета тёмного янтаря смотрят всегда прямо, оценивая собеседника и ситуацию, не выдавая эмоций.
Волосы серебристые с темными прядями, аккуратно зачёсаны назад, образуя лёгкую волну над лбом. На висках заметны седые штрихи, придающие ему вид человека, знающего цену времени и опыта. Лоб высокий, морщины не нарушают строгость взгляда, а скорее подчёркивают ум и терпение.
Рот тонкий, с едва заметной линией, часто неподвижен, но в нужный момент способен на мягкую, редкую улыбку — осторожную, почти церемониальную. Нос прямой, немного длинный, придающий облику авторитет и решительность.
Одежда Реймара всегда безупречна: тёмный бархатный сюртук с серебряной вышивкой, идеально подогнанный, с манжетами из тонкой шерсти и пуговицами из матового серебра. Под ним — белоснежная рубашка с высоким воротником, аккуратно закрепленным золотой застёжкой. На руках — тонкие перчатки из мягкой кожи, знак того, что даже малейшее прикосновение в его присутствии — тщательно продуманный жест.
Его облик производит впечатление человека, которому подчиняются не только правила, но и сама логика ситуации. Он не стремится к эффекту, но всё вокруг подчинено его вниманию и рассудку. Даже в движениях — лёгкая экономия силы, точность, словно каждый шаг просчитан заранее.
Глава 11
Гостиная утопала в мягком вечернем свете. Высокие окна были занавешены, камины горели негромко, без треска. Золото в отделке не бросалось в глаза — оно просто присутствовало, как напоминание о статусе, не требующее подтверждений.
Между ними на низком столе стоял декантер с тёмным вином и два тяжёлых бокала.