— Позвольте спросить, Ваше императорское величество, чем вызвано желание показать народу первый танец правителя в паре с… незаконнорожденной сестрой?
Крейнар широко улыбнулся, выполняя поворот, и в этот раз его улыбка была игривой, с едва заметной издевкой:
— Каждое движение императора — публичное заявление, а не просто личное предпочтение. Правитель должен быть смел в высказываниях. Я просто стараюсь соответствовать.
Эльвисса не дрогнула, её взгляд оставался прямым, а голос — ровным:
— Ваша смелость замечательна. Но интересно, кто в этом зале оценит ее так, как следует. Так можно зайти слишком далеко, демонстрируя власть через такие… провокации.
Крейнар в очередной раз поклонился, согласно рисунку танца, и с лёгкой насмешкой произнёс:
— О, сестра, тебе стоит расслабиться. Искусство басданса и искусство демонстрации власти — не одно и то же, но порой они могут сливаться.
Эльвисса выдержала паузу, её движения оставались точными, без излишней экспрессии:
— Искусство должно иметь границы, Ваше величество. А демонстрации власти не должны превращаться в жестокую игру с теми, кого она касается напрямую.
Танец продолжался размеренным ритмом. Наконец наступило последнее па, и Эльвисса оказалась в объятиях Крейнара. Их тела оказались необычно близко, и она услышала, как бьется сердце молодого императора: ускоренно и громко. Разгоряченное дыхание юноши обожгло ей шею.
В этой итоговой фигуре танца движения обычно оставались сдержанными, особенно если объятие обозначали те, кто не был супругами или официальными любовниками. Но сейчас поза, в которой застыли брат и сестра, выражала едва уловимую страстность, почти на грани, нарушающую привычные рамки церемониального танца.
Эльвисса замерла, глаза ее скользнули по залу, улыбка сохранялась, идеально рассчитанная для публики, но ее вопрос прозвучал с лёгкой тревогой:
— Ваше императорское величество… Вы пьяны?
Крейнар задержал ее в своих руках еще на мгновение, прежде чем отпустить. Потом склонился и поцеловал партнерше пальцы, как положено по этикету, ответив с проказливой улыбкой:
— Когда я начинал танец, сестра, то был совершенно трезв.
Эльвисса кивнула, вернувшись к роли идеальной дамы, а зал увидел лишь положенную грацию молодой знатной женщины.
Глава 13
Музыка ещё тянулась, когда Эльвисса вернулась к канцлеру. Она не спешила и не искала его взгляд — просто встала рядом, так же естественно, как стояла здесь до танца.
Реймар фон Гельтхайм посмотрел на неё внимательно, дольше, чем требовал этикет. Он видел, как зал сделал вид, будто ничего не заметил, и понимал, сколько усилий это стоило всем присутствующим.
— Мне нужно знать, — сказал он тихо, почти без интонации, — произошло ли что-то, на что я должен реагировать.
Эльвисса задержала дыхание — движение почти незаметное, но не для него.
— Нет, — ответила она. — Ничего, с чем я не справлюсь сама.
Он чуть прищурился, словно взвешивая её слова, затем медленно кивнул.
— Хорошо. Тогда я остаюсь рядом.
— Этого достаточно, — сказала она, не глядя на него.
Музыка набрала силу, разговоры в зале вернулись, придворные позволили себе улыбки. Бал снова выглядел безупречным.
**
Возвращение из дворца было тихим. Карета шла плавно, без спешки; шум бала остался позади, словно закрытая дверь. Канцлер почти не говорил, и Эльвисса была ему за это благодарна. После вечера, наполненного взглядами, паузами и слишком нарочитыми жестами, молчание казалось единственно уместной формой вежливости.
Дворец фон Гельтхаймов ночью выглядел так же, как днём: выверенный, холодный, лишённый признаков уюта. Свет в малой гостиной был ярким — вдовствующая герцогиня не терпела полутеней.
Она сидела в высоком кресле, обитом тёмным бархатом. Возраст был заметен во всём: в тонкой, почти прозрачной коже, в резких складках у рта, в сухих, костлявых руках. Но немощи в ней не чувствовалось. Украшения — тяжёлые, старомодные, чрезмерные — сверкали так, будто она носила их не ради красоты, а как знаки личной власти. Камни звенели при каждом движении, напоминая о себе громче слов.
Рядом, чуть поодаль, стояла Элизабет, собранная, настороженная, с тем выражением лица, какое бывает у людей, выросших в тени чужой воли.
Канцлер вошёл первым. Не задержался у порога, не оглядывался. Подошёл ровно на то расстояние, что требовали приличия при общении взрослого сына с матерью.
— Мать, — сказал он. — Это моя супруга.
Эльвисса подошла ближе и присела в реверансе. Ровно настолько, насколько требовал протокол.
— Ваша светлость.
Герцогиня не ответила сразу. Она рассматривала маркизу долго, откровенно, как рассматривают приобретение, в котором заранее сомневаются.