Он сделал шаг вперёд, всматриваясь в молодую женщину, изучая линии лица, мягкость рук, как изгибается ресница на щеке. Лицо ее было спокойно, черты — расслаблены, дыхание ровное. В голове канцлера перебирались слова, которые он хотел сказать, но осознавал невозможность их произнести сейчас.
Пауза тянулась несколько секунд, каждый миг был наполнен скрытым напряжением, которое не требовало слов.
Наконец мужчина тихо повернулся, стараясь не потревожить сон маркизы, и так же осторожно, как вошёл, покинул комнату.
Дверь закрылась, оставляя Эльвиссу в ее покоях, погруженную в сон, а канцлера — с тяжестью неизреченных желаний и надеждой на то, что у него еще будет возможность.
Герцогиня, мать канцлера
Глава 14
Первое после передачи власти заседание императорского совета началось без промедления.
В Зале Совета всё было по-старому: тот же длинный стол из тёмного дерева, те же кресла с высоким резным спинками, тот же гобелен с изображением первого императора. И всё же воздух был другим. Жёстким, настороженным.
Причина сидела во главе.
Крейнар.
Теперь — Его императорское Величество.
Он выбрал парадно-чёрный камзол с серебряной вышивкой, но отказался от короны: она лежала рядом, на специальной подставке — символически и намеренно. Его взгляд был спокойным, но в этой спокойности пряталась остро заточенная сталь. Наследник больше не скрывал, кем он является.
Канцлер, по протоколу, занял место слева — ближайшее к трону. Он председательствовал, как и положено, но даже он сегодня выглядел чуть строже обычного: ровная осанка, внимательный взгляд, руки сложены перед собой.
Остальные члены совета — лорды, генералы, министры — сидели тише воды. Все ждали, что скажет молодой император. Чего он потребует. Какие перемены принесёт. Слухи уже полгода ходили по столице, и каждый был страшнее предыдущего.
Наконец канцлер поставил подпись в журнале заседания и произнёс:
— Совет собран. Ваше Величество, империя ждёт Вашего слова.
В зале наступила тишина, но не глухая — напряжённая, наполненная ожиданием.
Крейнар не встал.
Он просто провёл рукой по столешнице, будто разглаживая невидимую складку, и сказал:
— Империя ждёт. И она получит.
Несколько членов совета едва заметно переглянулись.
Император продолжил:
— Мой отец, — голос его оставался спокоен, — правил в эпоху, которую дипломатично называют «тяжёлой». Мы многое пережили: восстания, мятежи, разорённые провинции, внутренние противоречия.
Канцлер приподнял подбородок: в словах Крейнара уже звучал новый стиль власти.
— Я не намерен повторять ошибок прошлого, — сказал император. — И не собираюсь руководствоваться привычками тех, кто боялся перемен.
На этих словах несколько старших лордов незаметно напряглись.
Крейнар перевёл взгляд по кругу, задерживаясь на каждом члене совета чуть дольше, чем требовало приличие.
— Мне не нужна империя, которая живёт памятью о былом. Мне нужна империя, которая идёт вперёд. Быстро. Решительно. Без сожалений.
Канцлер аккуратно постучал пером по журналу.
— Тогда, Ваше Величество, прошу озвучить направление.
Все замерли.
Крейнар позволил себе слабую улыбку — почти без радости.
— Направление одно, — сказал он. — Усиление центральной власти. Усиление моей власти.
Он поднял взгляд.
— И все вы, присутствующие здесь, будете в этом участвовать. В той степени, в которой я сочту нужным.
Слова, которые другие императоры бы произнесли в завуалированной форме, он бросил открыто.
Канцлер слегка наклонил голову — знак того, что он услышал, понял и, по меньшей мере, принял к ведению.
Император продолжил, не давая никому времени на размышления:
— Реформа армии. Реформа налогов. Реформа провинциального управления. И полный пересмотр системы наследственных прав.
В зале повисло молчание — тяжёлое, но уже не из ожидания. Теперь это было молчание людей, понимающих, что эпоха действительно сменилась.
Крейнар закончил:
— Империя будет другой. И я позабочусь, чтобы никто не забыл, кто её изменил.
На этих словах канцлер впервые приподнял бровь — едва заметно, но достаточно для тех, кто знал его давно: он уловил и стиль, и угрозу, и амбицию.
Крейнар перевернул страницу в журнале совета, хотя читать там было нечего. Это был жест. Он дал совету несколько секунд тишины — ровно столько, чтобы напряжение успело подняться на нужный уровень.