Затем произнёс:
— Состав совета будет изменён.
В зале прошёл еле заметный шорох — движение ткани, тяжёлый вдох, тихий скрип кресла. Для этих людей такие слова всегда звучали как гроза.
Крейнар продолжил:
— Мне необходимы не возраст, не титулы, не чины. Мне нужны те, кто доказал эффективность. Те, чьи земли развиваются, а не разрушаются.
Он откинулся в кресле и сказал почти небрежно:
— Начнём с Фроствальда.
Теперь тишина стала плотной.
— За последние пять лет, — произнёс он, — Фроствальд построил собственный торговый флот, который опередил имперский по скорости и объёмам перевозок. Военный флот Фроствальда оснащён лучше, чем многие части императорского. Производства растут. Торговля растёт. Преступность почти нулевая. Маркиза Фроствальд доказала, что может управлять территорией. И, следовательно, может участвовать в управлении империей.
Он посмотрел прямо на канцлера, потом — на остальных.
— Она войдёт в совет.
И зал взорвался.
Не громко — нет. Эти люди не кричали.
Но негодование было слышно в каждом движении, каждом перешёптывании, каждом недовольном вздохе.
— Женщина?
— Его сестра!
— Супруга канцлера!
— Это же очевидный фаворитизм!
— Позиции фон Гельтхайм станут неподъёмными!
Канцлер сидел неподвижно. Лицо спокойное, взгляд прямой — но в глазах мелькнуло то, что знали лишь немногие: растущее понимание, что Крейнар подбрасывает в огонь не только власть, но и его имя.
Император поднял руку.
Тишина вернулась.
— Я рад, что вы видите угрозу. Значит, понимаете ценность.
Несколько лордов побледнели.
Крейнар произнёс:
— И, разумеется, в связи с этим решением канцлер фон Гельтхайм должен будет выйти из состава совета.
Шум снова поднялся, теперь уже громче: возражения, вопросы, попытки понять скрытый смысл.
Канцлер приподнял подбородок, прислушиваясь не к словам — к самому факту объявления.
Крейнар продолжил:
— В семье может сидеть лишь один представитель. Выбор сделан.
Он сказал это так буднично, будто обсуждал поставки зерна, а не переворачивал многолетний порядок власти.
— Канцлер остаётся канцлером, — добавил он. — Но не членом совета. Его место займёт маркиза.
Старики побагровели. Молодые аристократы переглянулись — с интересом, с опаской, с расчётом.
Это был новый мир.
И Крейнар только начал его перестройку.
Когда возмущения улеглись до уровня приглушённого гуда, Крейнар произнёс:
— Председателем совета стану я сам.
Это прозвучало почти спокойно, но эффект был сильнее удара.
Канцлер медленно поднял взгляд — не в знак протеста, а чтобы отметить перемену.
Некоторые члены совета напряглись так, будто под ними качнулся пол.
Император продолжил:
— Кроме того, совет будет очищен от тех, кто давно перестал понимать реалии времени.
Он выдержал паузу, прежде чем бросить:
— Все, кто старше шестидесяти пяти лет, покинут состав совета.
В этот момент несколько лордов побледнели. Несколько — наоборот, вспыхнули яростью, которую едва сумели скрыть за масками достоинства. Но молчали. Император говорил — это уже не был совет при старом Айсгриме, где можно было спорить, советовать, влиять.
Крейнар перевёл взгляд по сторонам:
— Их место займут молодые представители этих же родов. Титулы остаются в семьях, но решения — в руках тех, кто способен их принимать.
Он слегка наклонился вперёд:
— Жду предложения по кандидатам.
Он подчеркнул каждое слово:
— Молодым. Эффективным. Готовым работать.
В зале не осталось ни одного спокойного лица. Каждый сидел либо сдавленно злой, либо задумчивый, либо оценивающий ситуацию с новой стороны.
Император поднялся.
— На этом достаточно.
Он оставил совет в тишине, которая была громче любого протеста.
Потому что все поняли: эпоха Крейнара началась — и спорить с ней бессмысленно.
**
Канцлер вернулся в свой дворец поздним вечером. Слуги почти не показывались на глаза — чувствовали, что день был тяжёлым. Он не стал переодеваться, лишь стянул перчатки и направился в гостиную, куда попросил позвать маркизу.
Эльвисса вошла спустя минуту.
— Реймар, — произнесла она. — Что-то случилось?
Герцог фон Гельтхайм жестом пригласил её присесть, но сам остался стоять — будто слова легче давались на ногах.
— Император принял решения, которые затрагивают Вас напрямую, — начал он без предисловий. — И мне следует сообщить их прежде, чем они станут широко известны в извращенной слухами форме.