— Именно поэтому я и выбрал тебя, — сказал он. — Ты способна выдержать то, что другим и представить страшно. Ты не дрогнешь. Ты будешь понимать каждое его слово. И не дашь никому сыграть на том, что ты пережила… в той стране.
Сказано мягко. Но между строк — льды.
Он наконец отступил. В его голосе снова появилась сталь.
— Но запомни, Эльвисса. Аразин умеет восхищаться теми, кто неподвластен его влиянию. Это всегда опасно. Мне не нужно, чтобы он решил… приблизиться. Или… сделать тебя частью своей игры.
Слово «игра» прозвучало так, что стало ясно: он имеет в виду не политику.
Она встретила его взгляд холодом.
— Я никогда не позволю этому случиться.
— Именно этого я и хочу, — сказал он. — И именно поэтому ты будешь рядом с ним. Чтобы понимать. И чтобы не позволять ему думать иначе.
Он отвернулся, жестом отпуская её.
— Можешь идти.
Она вышла из кабинета демонстративно уверенно.
Но только закрыв за собой дверь, почувствовала, как постепенно отпускает то странное ощущение, будто его слова и взгляд сжимали ей горло — в этот раз не больно, даже ласково.
**
Когда Эльвисса вернулась в свое крыло императорского дворца, канцлер уже ждал в приёмной. Он стоял у окна, руки за спиной, как всегда. был необычайно собран даже для себя.
Он повернулся, увидев её.
— Вас вызывал император? — спросил он без предисловий.
Эльвисса кивнула.
Он внимательно изучил её лицо — не нахрапом, не вторгаясь, но так, как смотрят люди, привыкшие замечать незримое.
— Он поручил Вам что-то… нестандартное?
Она ответила прямо:
— Да. Я буду участвовать в переговорах с делегацией Сахравана. И… сопровождать его на официальных мероприятиях с участием нового шахиншаха.
На мгновение в глазах канцлера промелькнуло то, что он обычно не показывал на людях — резкая, невыраженная тревога, мгновенный расчёт рисков.
— Сахраван, — произнёс он негромко. — Ваше прежнее пребывание там не забыто ни Вами, ни… теми, кто его устроил.
Он подошёл ближе. В его голосе не было паники, только холодный профессиональный страх за человека, который заслужил его уважение.
— Будьте осторожны, Эльвисса. Шахиншах впервые приезжает к нам. Вы для него… символ. Не только дипломатический.
Она посмотрела на него спокойно:
— Я знаю, что делаю, герцог.
Он кивнул, но не выглядел убеждённым.
— Если Вам понадобится защита, — сказал он тихо, — или совет… или просто возможность уйти с мероприятия под предлогом, — скажите. Я обеспечу.
На секунду между ними повисло молчание — не напряжённое, а весомое.
— Благодарю, — сказала она.
Канцлер чуть склонил голову и ушёл, но по его шагам было ясно: он уже просчитывает, как защитить её от того, против чего ее собственная защита может не подействовать.
**
В императорском дворце началась лихорадка.
Слуги натирали золото до ослепительного блеска.
Ткани для залов выбирали из самых дорогих: красные, песочные, бирюзовые — цвета, привычные для сахраванского глаза.
Придворные дамы выспрашивали у портных фасоны, которые могли бы показаться “экзотически привлекательными”.
Вельможи просили советников изучить местные обычаи — чтобы случайно не склониться слишком низко или слишком высоко.
А Эльвисса получила на стол гору свитков:
— список членов делегации;
— перечень подарков, которые будут привезены;
— протоколы возможных переговорных сценариев;
— книги с описаниями сахраванских церемоний;
— и письма от адмиралтейства с вопросами о торговых маршрутах.
Она читала всё быстро, уверенно, движениями человека, привыкшего к ответственности, от которой не отказываются.
Ей выделили специального нового помощника — молодого, растерянного, восхищённого её умением держать темп.
Она говорила быстро, чётко:
— Подготовьте три варианта маршрута следования делегации Сахравана по столице.
— Запросите список требований службы безопасности шахиншаха Аразина.
— Найдите мне полный отчёт о том, как он ведёт себя на приёмах у других государств.
Молодой помощник кивал слишком много раз — словно боялся упустить хоть слово.
Но Эльвиссу больше тревожило не это. А то, что, несмотря на занятость, она постоянно ощущала на себе взгляд брата: не физически, а внутренне. Крейнар не вызывал её. Не контролировал прямо. Но всё равно был рядом — как холодная тень политической силы, как человек, который помнит слишком многое, чтобы выпускать её из поля зрения хоть на шаг.