А она услышала каждое слово.
— Надеюсь, ты не слишком разочарована, — сказал он тихо. — Он отнёсся к тебе так… официально.
На долю секунды воздух словно застыл.
Фраза могла означать что угодно:
- презрение: «Ты для него — ничто, и это видно»;
- издевка: «Ты рассчитывала на большее, да?»;
- поддержка брата: «Он не посмел даже взглянуть».
Только Крейнар мог вложить в одну тихую реплику три разных смысла одновременно.
Эльвисса не повернула головы. Она стояла так же прямо, как всегда стояла перед сотнями чужих глаз.
— Я рада, что он соблюдает протокол, Ваше Величество, — ответила она столь же тихо. — Это облегчает жизнь всем.
В её голосе не дрогнул ни один оттенок.
И всё же, когда она почувствовала взгляд брата — долгий, оценивающий — ей показалось, будто он ищет в ней трещину.
И не находит. И это злит его ещё сильнее.
Аразин ибн Дарам
Аразин — это красота, созданная не для обожания, а для подчинения. В нём есть опасность юности, которая ещё не знает поражений, и надменность человека, привыкшего, что мир сгибается под его рукой.
Это тот тип мужчин, которых любят легенды. И которых ненавидят историки.
У него длинные, почти до груди, пепельно-белые волосы, гладкие и тяжёлые, словно струи шёлка. Эта белизна не старческая — она напоминает сияние раскалённого песка под лунным светом, древний признак шахиншахов из линии Дарамов. На солнце такие волосы будто светятся.
Лицо у него тонкое, правильное, аристократичное, с чётко очерченной линией скул — чересчур совершенное для воина, но слишком жесткое для придворного красавца. В нём есть что-то от хищной птицы Сахравана: высокомерное спокойствие и уверенность, что мир — вещь, поддающаяся его воле.
Глаза — ярко-зеленые, пронзительные, почти нечеловеческие по чистоте цвета. Такой взгляд у людей, которые привыкли смотреть сверху, через пространство, через время и через людей. Он смотрит прямо и спокойно, как тот, кто уже видел кровь, предательство и сладость победы — и ничто его не поражает.
Губы — мягкие, точеные, чуть светлее кожи, но выражение у них почти всегда закрытое, сдержанное. Если он улыбается — это не жест теплоты, а знак, что кто-то стал пешкой в чужой игре.
Подбородок — аккуратный, с легчайшей тенью юношеского роста, подчёркивающей, что ему нет ещё и тридцати, и что власть сделала его взрослым гораздо раньше возраста.
Обычно он одет в роскошные пустынные ткани кремового цвета, вышитые тончайшим золотом. В узорах — мотивы Сахравана: сплетения птиц, солнца и лезвий. На плечах — глубокий бордовый плащ, цвет крови и императорского достоинства.
На голове — корона с крупными камнями цвета рубина, нефрита и лазурита. Она не кричащая — но от неё невозможно отвести взгляд: создана явно древними мастерами, тяжёлая, как сама история его династии.
У ушей небольшие подвески в форме золотых листьев — символ того, что он принадлежит не просто к царской крови, а к наследникам древнего рода, который считает себя потомками первых владык пустыни.
Шахиншах Аразин
Шахиншах Зарангир (отец Аразина)
Глава 17
Эльвиссу провели в зал, где стены были обиты тяжёлой тёмной тканью, а воздух уже пах благовониями из мирха. Этот аромат она узнала сразу — в Сахраване его использовали в святилищах Огня и в покоях высших сановников. Он всегда вызывал у неё странное ощущение: смесь воспоминаний о счастливых моментах с Аразином и о страхе перед Зарангиром.
Здесь, в имперском дворце, мирха пахла слабее. Сдержаннее. Можно сказать, уважительно к традициям чужой страны.
Она остановилась в центре зала. Магравы, стоявшие у входных дверей помещения, опустили взгляды, сделав это демонстративно. По требованиям Ашрадара, официальной религии Сахравана, им нельзя смотреть на источник скверны - женщину.
Потом раздвинувшиеся створки открыли узкий проход к шахиншаху. Аразин стоял у окна. Силуэт — тёмная вертикаль на фоне солнечного света. Длинные белые волосы падали мягкими линиями по его плечам. Руки — сцеплены за спиной. Он не повернулся на звук шагов маркизы.
— Ваше Величество, — сказала Эльвисса на мирхадже, привлекая к себе внимание.
Простая фраза. Но она услышала, как ее голос едва заметно дрогнул.