— Госпожа? — осторожно окликнул маркизу старик.
Она остановилась прямо перед ним. Голос вышел сухим:
— Оседлать Равнолунного. Сейчас.
Он не стал задавать вопросов. Только передёрнул плечами и метнулся вглубь стойл. Через минуту вывел коня — бело-серого, горячего, растрёпанного.
— Он не отдыхал после утренней тренировки, — пробормотал конюх. — Может, другого?..
Она уже уперлась ладонью в стремя.
— Равнолунного, — повторила она. И добавила, не глядя ему в глаза: — Пожалуйста.
Слово «пожалуйста» от неё было как приказ, сорвавшийся в молитву. Конюх молча поклонился и отпустил поводья.
Она взлетела в седло так быстро, что подол придворного платья взметнулся, как крыло птицы. И только тогда, когда она оказалась выше земли, когда почувствовала живое, мощное тело под собой, мир вокруг нее сдвинулся. Но ей не стало легче.
Маркиза коснулась боков коня. Жеребец рванул. Сначала по двору. Потом по внутренней аллее. Потом по дорожкам императорского парка, где стража только успевала отскакивать. Лошадиный топот бил по земле, как удары сердца.
Она держалась за поводья, наклонившись так низко, будто хотела стать одним целым с конём, исчезнуть в его силе. Когда ворота паркового комплекса открылись, даже не успев полностью распахнуться, Эльвисса опять, на этот раз изо всех сил, ударила лошадь пятками.
И мир сорвался. Галоп — бешеный, дикий, такой, какой можно позволить себе только если не боишься умереть. Ветер полоснул лицо. Слёзы вылетели сразу — от скорости, от боли, от того, что она сжимала внутри себя всё эти годы. Поля мелькали, как уносимые прочь части прошлого. Неясные, разорванные.
Она мчалась так, будто смерть — не угроза, а избавление. Так, будто падение могло бы наконец остановить эту внутреннюю боль, этот невыносимый холод в груди, эту зияющую рану от взгляда, которым Аразин смотрел на неё.
Она мчалась, потому что иначе — задохнётся. Потому что иначе — сердце действительно остановится. Потому что никому и никогда нельзя будет показать, что она всё ещё жива там, где хотела бы уже быть камнем.
И только когда конь начал хрипеть из-за темпа, когда его бока вздымались судорожно, она наконец почувствовала: эйфорию? облегчение? пустоту?
Нет. Просто — боль. Ту самую. Глубокую и острую, как нож.
И маркиза поехала назад. Слёзы застывали на глазах. Ветер резал кожу. А сердце — билось. Умирающее. Но пока все еще способное любить.
К несчастью.
**
Вечерний свет лежал на тёмном дереве стола, будто золото, которое кто-то рассыпал по поверхности. Крейнар сидел, откинувшись в кресле, и листал документы, но взгляд его был рассеянным — мысли крутились далеко от государственных забот.
Дверь тихо скрипнула. Вошёл человек в тёмной одежде, тот самый, кого во дворце никогда не называли по имени. Ни титула, ни звания — только обязанность.
Крейнар даже не поднял головы:
— Говори.
Шпион низко поклонился.
— Ваше Величество. Я наблюдал за маркизой Фроствальд, как было приказано. Докладываю по порядку.
Крейнар кивнул — нетерпеливо, не скрывая раздражения.
Шпион продолжил:
— После завершения аудиенции у шахиншаха, маркиза покинула выделенный Сахравану дворец в сопровождении стражи. Двигалась спокойно и быстро, без признаков волнения. Ни слугам, ни стражникам не сказала ни слова.
Император наклонил голову.
— Далее?
— Она направилась через восточную галерею в служебный корпус императорского дворца. Стража пропустила. В конюшнях распорядилась оседлать Равнолунного.
Крейнар поднял бровь.
- Лучшего жеребца?
- Да, Ваше Величество.
- Продолжай.
Шпион сделал крохотную паузу.
— Она уехала одна.
Император хмыкнул. Короче, чем хотел бы.
— И?
Шпион перевёл дыхание, будто перед важнейшей частью доклада.
— Она взяла коня в галоп сразу за воротами. Без сопровождения. Без маршрута. Без остановок.
Крейнар замер, только его пальцы едва заметно сжались на поручне кресла.
Шпион продолжил:
— На окраине столицы один из наших наблюдателей видел, что она подгоняла коня быстрее и быстрее. По неподготовленной дороге. Темп был… опасен. Для всадника и для животного.
Крейнар едва заметно дернулся и закрыл глаза, будто его ударили.
— Опасен… насколько?
Шпион сглотнул.
— Настолько, что падение могло быть смертельным. И она… не пыталась этого избежать.
По тому, как император выдохнул через нос, было ясно: это он уже знал. Чувствовал. Предвидел.