Дверь открылась. И Эльвисса вошла.
Его кабинет выглядел так, будто он ждал ее давно, и ждал совершенно спокойно. Стол накрыт на двоих: фарфор, серебро, горячий кофе, легкие блюда, аромат меда и теплого хлеба.
Крейнар стоял у окна. Свежий и бодрый, как будто его разбудил утренний луч солнца и наполнил энергией.
Он повернулся, заметив её, и мягко указал на свободный стул:
— Садись. Позавтракаем.
Ни пафоса. Ни злости. Только ровное спокойствие, которое всегда тревожило ее сильнее, чем крик.
Эльвисса подошла к столу, села… и в тот же миг поняла, что совершила ошибку.
Корсет, затянутый в спешке камеристками, впился в ребра, лишая ее дыхания. Поэтому она опустилась на край стула так осторожно, будто на животе были синяки. Попробовала вдохнуть глубже — не смогла. Попыталась поднять чашку, запястье дрогнуло от боли в грудной клетке.
Она постаралась сохранить спокойное выражение лица. Но Крейнар заметил все. Он смотрел на нее не так, как мужчина смотрит на женщину, а как хищник - на законную добычу. И совершенно неожиданно в его взгляде промелькнуло раздражение. Не на нее. Брат встал из-за стола и подошел к ней. Аккуратно, но крепко взял за левое запястье.
— Встань. — Это прозвучало даже не как приказ, а как неизбежность, как то, что она при любых условиях обязана сделать.
Император, держа ее за руку как маленькую девочку, повел через боковую дверь в свою гардеробную: просторную, с зеркальными стенами, в которой пахло цитрусом, дорогой кожей и дорогим табаком.
Поставил лицом к зеркалу, сам встал за спиной. Она почувствовала его руки на своем корсете, уверенные, быстрые, без тени смущения. Он расшнуровал его так резко, что у нее вырвался стон, знаменуя свободу дыхания, которой ей так не хватало.
— Дыши, — коротко бросил он.
Она глубоко вздохнула. Чувства и ощущение жизни стремительно возвращались.
Крейнар встретился с ней взглядом через зеркало.
— Твоих камеристок завтра казнят? — спросил он с ленивой усмешкой.
— Нет, — тихо ответила она, опустив глаза. — Они… спешили.
— Вот именно, — сказал он и взялся за шнуры снова. — Спешили. А теперь мне, императору Эстромара, приходится заниматься… этим.
Он утягивал ее корсет так, как это делает человек, прекрасно знающий, что и куда тянуть — достаточно, чтобы держало форму, но не ломало ребра. Проверял симметрию лифа через зеркало. Исправлял линию плеч. Вид у него был совершенно деловой. И в то же время — возмутительно интимный.
Когда он закончил, он задержал руки на её талии на секунду дольше, чем нужно. Самую малость. И произнёс:
— Поздравляю, сестренка. Ты стала первой женщиной, на которой я не только расшнуровывал корсет, но и завязывал его обратно. Император, — он усмехнулся, — в роли камеристки. Достоинство трона растет с каждым днем.
Эльвисса замерла.
Он смотрел на неё в зеркало так внимательно, будто изучал реакцию, которую она пыталась спрятать. В его голосе звучала шутка. Но в глазах — ни намёка на юмор. Он говорил это не ради смеха.
Он говорил это, потому что хотел, чтобы она понимала: он допускает себя к ней ближе, чем должно быть позволено брату. И делает это сознательно.
Потом они вернулись в кабинет так, будто ничего необычного не произошло. Крейнар шел первым — уверенно, ровно, с тем чуть расслабленным шагом, который бывает у хищника, уже поевшего, но ещё не потерявшего интерес к происходящему.
Эльвисса — следом, медленнее, чувствуя, как новый, уже правильный узел корсета держит ее тело идеально. Она могла дышать. Могла сидеть. Могла — хотя бы внешне — сохранять обычную собранность.
Крейнар указал ей на стул:
— Теперь можешь сесть.
Она села. Теперь — действительно смогла.
Он — напротив.
Завтрак всё ещё был горячим.
Он сделал глоток кофе — небрежно, будто разговор был о пустяках. Но взгляд его был острым. Слишком внимательным.
— Ну, — начал он, как человек, которому уже все рассказали, но который хочет услышать из ее уст. — Как прошла аудиенция у шахиншаха?
Он не улыбался. Не подталкивал. Не торопил. Но в разговоре появился странный, плотный подтекст, будто в комнате притаилась смертельная опасность.
Эльвисса взяла свою чашку, поднесла к губам и поставила обратно. Не потому, что не могла пить. Она подбирала слова.
— Официально — безупречно. Шахиншах проявил уважение к протоколу. Я получила его пожелания для дальнейшей работы.
— Официально, — повторил он, наклонив голову и с интересом глядя на нее. — А неофициально?