Это «неофициально» прозвучало мягко и лениво. Но в голосе был нажим, давление.
Она выдержала паузу.
— Не было ничего, что могло бы вызвать беспокойство империи, — ответила маркиза, избегая прямых оценок. — Он держится как правитель, который понимает цену миру и договоренностям.
Крейнар медленно отломил кусочек хлеба. Слишком медленно.
— Ты ждала другого? — спросил он негромко.
И вот это было не об Эстромаре. И не о дипломатии. И не о политике.
Это было о том, что он знал. О том, что она чувствовала вчера. О том, что шпион доложил ему ночью. О том, как она скакала так, будто хотела разбиться.
Эльвисса чуть отодвинула столовый прибор, лежащий перед ней, чтобы не показывать дрожь пальцев.
— Я ничего не ждала, — произнесла она тихо. — Я для того, что бы работать, Ваше Величество. И это все, что должно иметь значение.
Он изучал её лицо так, как обычно изучают древний текст, в поисках скрытого смысла.
— Забавно, — сказал он, наконец. — Слишком похоже на правду.
Пауза.
— И слишком красиво, чтобы быть правдой целиком.
Эльвисса подняла взгляд.
— Если Вас интересует что-то конкретное — спросите прямо.
Он действительно улыбнулся — едко, тонко, с этим своим выражением «я знаю больше, чем ты думаешь».
— Хорошо.
Он поставил чашку. Слегка наклонился вперёд.
— Когда он посмотрел на тебя… что именно ты почувствовала?
Не дипломатия. Не отчет. Не политика. Он хотел знать то, что было скрыто.
Он хотел услышать правду — ту, что она не готова говорить.
Эльвисса выдержала его взгляд несколько секунд — слишком долгих, слишком прямых — и все-таки отвела глаза. Не потому, что испугалась. Потому что в ней что-то содрогнулось.
Эльвисса опять попыталась сделать глоток, но чашка дрогнула в пальцах. Она опустила ее, так и не притронувшись к кофе, и сказала — сдержанно, ровно:
— Всё прошло по протоколу. И… мои эмоции в этом не участвуют. Они Вас не касаются.
Тишина была слишком быстрой. Слишком полной. Крейнар замер так, будто на секунду перестал дышать.
Он поставил чашку. Встал. Обошел стол и подошел к ней, медленно, как человек, который контролирует себя усилием воли.
— Еще раз, — сказал он негромко. — Что именно меня… не касается?
Она встретила его взгляд. И пожалела об этом.
Потому что он не кричал. Не гневался. Не был саркастичен.
Его глаза были ледяными. Слишком спокойными. Слишком пустыми. И темными.
— Ваше Величество, — тихо повторила она, — это не имеет отношения к делу.
Он усмехнулся. Но эта усмешка была не смехом, а разрывом в ткани его самообладания.
— К делу? — повторил он. — К делу, Эльвисса?
Он сделал еще шаг, остановился рядом с ее стулом вплотную, значительно ближе, чем было бы прилично.
— Ты вчера скакала так, будто хотела вылететь из седла. На полном ходу. На камни.
Пауза.
— И это… «не имеет отношения к делу»?
Он говорил тихо. Сдержанно. Но этот его тон был опаснее любого крика.
— Ты — моя ключевая фигура, — произнес он, внезапно охрипнув. — Ты — часть конструкции, которую я выстраиваю вокруг империи. Я перестраиваю Совет, смещаю стариков, поднимаю молодых, ломаю устои. Все ради того, чтобы Эстромар не развалился и не деградировал.
— А еще, ты — мой главный инструмент в переговорах с Сахраваном. Гарантия того, что шахиншах не попытается меня поставить на колени на первом же заседании.
Он навис над нею, с явной угрозой и достаточно близко, чтобы она почувствовала холод его голоса на своей коже.
— А ты едва не свернула себе шею.
Он выпрямился. Глядя на неё сверху вниз — так, как смотрят на кого-то, кто внезапно стал слишком важен, чтобы позволить ему решать свою судьбу самому.
— Ты подставляешь меня. Как государя. И как брата.
Он почти не дышал.
— И если ты снова поставишь под удар то, что я выстраиваю …
Он сделал паузу — долгую, выверенную. Пауза была холоднее слов.
— Я приму меры.
Она почувствовала странное, колкое напряжение под кожей — будто что-то ледяное коснулось позвоночника. Не от слов. От того, как он это произнёс.
Он не угрожал. Не обещал. Не предупреждал. Он просто сообщил факт.
Так же спокойно, как до этого завязывал ей корсет.
Так же уверенно, как отдал бы приказ о казни предателя.
Так же ровно, как подписывает приказы утром, не глядя на имена.
И именно поэтому мысль о плахе впервые стала реальной.
Не потому, что он жесток. А потому, что она увидела в нем того, кем он стал: человеком, который ради своих планов способен убрать все, что мешает — включая тех, кого он удерживает за талию, затягивая корсет собственными руками.
Он снова наклонился к ней, до едва ощутимого дыхания возле её виска.