— Ты — неотъемлемая часть моего плана. Пока ты моя — ты защищена. Если ты станешь угрозой… я отреагирую.
Его голос был настолько холодным, что от него хотелось отступить, упасть на пол и ползти, но Эльвисса осталась сидеть, не позволяя себе ни дрожи, ни жеста слабости или страха.
Крейнар выпрямился.
— Теперь… — спокойно сказал он, будто и не было ничего, — мы можем продолжить завтрак.
И сел на своё место.
Когда разговор о вчерашнем поведении стих, не уладился, а именно стих, как буря, ушедшая вглубь, — Эльвисса медленно выпрямилась и произнесла:
— На переговорах… Аразин предложил мне место справа от себя.
Крейнар поднял взгляд. Без удивления. Но с концентрацией, которая выглядела острее, чем любая ярость.
Она продолжила:
— В Сахраване это место принадлежит только хранителям огня или членам семьи правителя. Это жест, показывающий… особый статус.
Крейнар откинулся в кресле, его лицо стало задумчивым, но не мягче.
— Особый статус, — повторил он. — Интересно.
Пальцы его слегка постучали по столешнице — коротко, обдуманно. Не ревность. Не раздражение. Оценка.
— И ты согласилась? — спросил он.
— Да, Ваше Величество. Это усиливает позицию Эстромара.
Он кивнул — медленно, с тенью удовлетворения.
— Усиливает… и одновременно привязывает тебя к нему в глазах всей его свиты.
Эльвисса выдержала паузу.
— Таково правило рассадки. Я должна следовать протоколу.
Он наклонился вперед, локти на столе, взгляд — точный, хищный.
— Протокол протоколом. Но сидя справа от шахиншаха, ты становишься его политическим… акцентом. Его демонстрацией власти. Его жестом, адресованным мне.
Крейнар улыбнулся — холодно, довольный расчётом.
— Мне это подходит.
Она подняла брови.
Он пояснил:
— Пусть весь Сахраван видит, что ты — не их заложница, не забытая гостья, а женщина, которую я лично поставил рядом с ним. И если он позволит тебе сидеть там, значит, он играет в мою игру.
Он откинулся в кресле, взгляд его стал стальным.
— Но есть одно условие.
Эльвисса встретила его глаза.
— Какое?
Он произнес спокойно, лениво, но с той опасной мягкостью, которая выдавала истинную серьезность.
— Ты останешься верной мне. Не прошлым чувствам. Не своему сердцу. И уж точно — не той юношеской любви, которую ты питала к нему когда-то.
Маркиза сжала пальцы в кружеве перчаток.
— Моя верность принадлежит империи, — твердо ответила она.
Крейнар кивнул, будто удовлетворен ответом, но улыбка его стала ещё острее.
— Хорошо. Империя – это я. Тогда слушай внимательно.
Он произнес следующее тоном приказа. Приказа, который считает неизбежным:
— Его нужно обольстить.
Эльвисса недоумевающе посмотрела на брата.
Крейнар продолжил, не повышая голоса:
— Он молодой правитель. Гордый. Ранимый. Одинокий. Ты знаешь его язык, его повадки, его слабые места. И ты умеешь разговаривать с ним так, как никто из его окружения.
Он подался вперёд:
— Твоя задача — чтобы он доверял тебе. Чтобы он слушал тебя. Чтобы он думал, что ты все еще можешь принадлежать ему… если он будет себя хорошо вести.
Его голос оставался тихим, но сталь в нем была ощутимой:
— Пусть Сахраван видит рядом с ним женщину, которая разговаривает с ним мягче, чем со мной. Пусть думают, что ты к нему привязана. Что ты ради него пойдешь навстречу их интересам.
Он слегка наклонил голову:
— И пусть они обманутся. Потому что принадлежать ты можешь только мне.
Крейнар продолжать говорил спокойно, в его тоне была та твердость, которую он достигал только тогда, когда окончательно принял решение:
— Ты сядешь справа от него. Ты будешь улыбаться ему, если это даст нам преимущество.
Замолчишь, если так будет выгоднее. И возьмешь от него все, что только возможно.
Он сделал паузу, а затем добавил еще жестче:
— Но ты останешься на моей стороне. Не на его. Не на стороне чувств — старых или новых. Ты — участник моей политики. И мой щит.
Это прозвучало как окончательный приговор. Император определил ее как свое имущество, которым он не собирался делиться с Аразином.
Крейнар хищно повернул голову вбок, точно оценивая ее силы:
— Ты понимаешь, Эльвисса? Ты — тот рычаг, который я не позволю кому-либо отобрать.
Даже ему.
Эльвисса сделала короткий вдох — через нос, тихо, почти незаметно.
И впервые за весь разговор увидела, что его холод не от злости. А от того, что он не допускает лояльности, разделённой между двумя правителями. Ни в ком. Особенно — в ней.
Он продолжил уже обычным тоном:
— Он будет рад твоей мягкости. Но слушать будет меня, хоть и через тебя. Это — единственный приемлемый исход.