— Река — естественный ориентир. Предлагаю: северный берег — империи. Южный — Сахравану.
В зале снова заговорили — удивленно, тревожно, но не враждебно.
Аразин изучал карту, не отрываясь. А Крейнар — Эльвиссу.
Шахиншах наконец кивнул:
— Я согласен рассмотреть этот вариант.
Гул поднялся снова, уже громче. Крейнар поднял два пальца, требуя тишины:
— Империя готова принять эту линию как основу нового договора.
И тогда Аразин, близко склонившись к Эльвиссе, сказал по-мирхаджски, очень тихо, что бы ни один переводчик не смог бы услышать:
— Ты ведешь нас по тропе, которую видишь только ты.
Эльвисса не ответила. Но почувствовала, как напряглась атмосфера вокруг Крейнара. Точно воздух стал тоньше возле него — не тягостнее, не дрожащим, а именно тоньше, как перед холодом. Императору явно не нравилась близость сестры и шахиншаха.
**
На этот день переговоры подошли к концу. Не победа, не поражение — осторожный шаг в сторону мира. В зале еще звучали голоса переводчиков, шелест карт, негромкие обсуждения советников, но маркиза уже поднялась из-за стола.
Аразин тоже встал — в его движениях была спокойная решительность мужчины, который привык, что за ним следят сотни глаз, а он не замечает ни одного.
Она склонила голову:
— Ваше Величество, — сказала она мягко, но официально, на мирхадже. — Завтра я могу показать Вам столицу. И окрестности. Если Вы сочтете уместным немного отвлечься от государственных дел.
Аразин посмотрел на нее — внимательно, как на неожиданное предложение, которому он уже знает цену.
— Столицу? — повторил он. — И окрестности?
Он улыбнулся с легким интересом:
— Ты предлагаешь мне прогулку как… гостю? Или как правителю?
— Как тому, кто должен увидеть страну, с которой он собирается заключить мир, — ответила она.
Пауза. Оценка. Бесцеремонная, глубокая, слишком личная, чтобы назваться дипломатией.
И затем Аразин кивнул:
— Согласен. Но…
Он подошел на полшага ближе — насколько позволял протокол.
— Без длинной свиты. Без цепей охраны. Только ты, я… и минимум сопровождающих. Без людей, которые подсказывают, что нужно думать.
Эльвисса подняла бровь:
— Чтобы не привлекать внимание?
— Чтобы слышать город, — сказал он. — А не эхо собственных шагов.
Она знала этот тон. Знала этот взгляд. Ее сердце дрогнуло.
И все же она произнесла твердо, ее голос не дрогнул:
— Хорошо. Я подготовлю маршрут. Завтра утром.
Аразин коснулся груди ладонью, в жесте вежливости, и ответил:
— Я буду ждать.
Он развернулся к своей свите — шаг уверенный, неторопливый, со всей властной легкостью мужчины, который уже сделал выбор, но не назвал его вслух.
Эльвисса стояла неподвижно. Зная, что за дверьми этого зала ее ждет другой взгляд — холодный, тяжелый, отнюдь не братский. И что завтрашняя прогулка будет не только ее инициативой… …но и ее ответственностью.
**
Новость дошла до Крейнара быстро — слишком быстро, чтобы он успел подготовиться.
Шпион, как обычно, возник бесшумно. Доклад был коротким:
— Завтра утром шахиншах Сахравана отправится осматривать столицу… верхом. В сопровождении двух личных стражей. И маркизы Фроствальд.
Крейнар даже не поднял взгляд от документов. Не дернулся. Не выругался.
Он просто замер.
Так замирает клинок в точке перед тем, как разрубить — абсолютная неподвижность, в которой уже слышится удар.
— Выйди, — сказал он.
Шпион исчез мгновенно.
Дверь закрылась. И тогда Крейнар отложил перо. Очень медленно. Так медленно, что стало ясно — это не жест спокойствия. Это жест человека, который из последних сил не ломает то, что держит в руке.
Он встал. Прошел по кабинету — ровно дозированным шагом, словно каждое движение — часть церемонии, сдерживающей ярость.
Но ярость не была горячей. Она была ледяной, опасной, выверенной. Она просачивалась не во внешность — во взгляд.
Он остановился у окна. Город шумел — кареты, торговцы, глашатаи. Обычный день столицы. Крейнар смотрел на этот город как на поле, где завтра произойдет маневр, который он ей не разрешал. И который не должен был произойти без его контроля.
Она пойдет с ним верхом. Одна. Рядом. Без охраны. Без свидетелей. С ним. С Аразином.
Человеком, которого когда-то она любила. Человеком, ради которого она недавно плакала. Человеком, которому она говорила слова, которые никому больше не говорила.
Он прикрыл глаза на короткий миг. Непозволительно короткий. Потому что любое проявление эмоций — слабость. А слабость в его положении — смертельна.