— Эстромар рад Вашему присутствию, Ваше Величество. И надеется, что сегодняшний вечер укрепит взаимное доверие.
Аразин ответил:
— Сахраван благодарен за гостеприимство. Ваш дворец воистину поражает красотой.
Крейнар улыбнулся краем губ:
— Не больше, чем Ваш, насколько мне известно.
Но его глаза при этом холодно скользнули к Эльвиссе. Так, что ни один наблюдатель не смог бы понять смысл взгляда императора. Он видел, что между ней и Аразином промелькнуло что-то… невидимое, но достаточное, чтобы вызвать его раздражение. И, возможно, страх потерять что-то важное.
Когда подали первые блюда, разговоры потекли легче. Тосты были сдержанные, дипломатичные. Шахиншах был вежлив, выдержан, внимателен к каждому слову. И все же время от времени он бросал короткие взгляды в сторону Эльвиссы, будто хотел убедиться, что она на месте, что она действительно здесь, а не призрак, вернувшийся из его прошлого.
Маркиза вела себя спокойно. Профессионально. Но ее пальцы, те, что держали бокал до онемения, выдавали напряжение.
Крейнар видел все. И каждый жест шахиншаха. И каждый вздох сестры.
**
После окончания ужина все перешли в танцевальный зал. Музыка, сопровождавшая праздничный ужин, затихла, оставив в воздухе тонкий перелив виолончелей — знак, что начинается первый танец.
Шахиншах сделал шаг вперед. Он не спешил. И не медлил. Он двигался так, будто сам танец возникал из его шага. С каждым его приближением придворная толпа, состоявшая из знати империи, становилась тише, как море перед штормом.
Эльвисса стояла рядом с Крейнаром: по-прежнему спокойно собранная, выдержанная, невозмутимая. Но, когда Аразин остановился перед ней и склонил голову, почувствовала, что мир вокруг втянул в себя воздух.
— Герцогиня фон Гельтхайм, — сказал он. — Дозволите?
Ни улыбки. Ни намека. Ни одного лишнего движения. Но в его взгляде было то, чего не мог видеть никто, кроме нее: память.
Она склонилась в реверансе — идеально по протоколу.
— Разумеется, Ваше Величество.
А когда выпрямилась, успела заметить, как Крейнар медленно повернул к ней голову. Его лицо оставалось холодным, но в каменных чертах промелькнуло что-то опасное — крохотный отблеск стали. Он не сказал ни слова. Он просто смотрел. Так смотрят хищники, когда другой хищник подходит слишком близко к их территории.
Аразин подал ей руку. Она вложила свою, осторожно, будто прикасалась к огню.
Музыка сменилась — медленная, величественная, плавная. Танец был церемониальный, но допускающий в рисунке паузы, где партнеры стояли слишком близко.
Они сделали первый круг. Аразин двигался идеально. Но не по придворному — его шаги были точными, кошачьими, отточенными, как у человека, который командует армиями, а не кружится по залам.
Он говорил тихо, почти не открывая губ:
— Я думал, ты никогда больше не взглянешь на меня.
Эльвисса улыбнулась — так, как улыбаются ради публики.
— Вы — гость империи. И Вы — гость мней семьи. Протокол требует уважения.
— А сердце? — спросил он так, что это услышала только она.
Она сделала шаг влево, и, уходя в поворот, ответила:
— Сердце… протоколом не регулируется.
Он уловил эту фразу — и она заметила, как в его взгляде мелькнула боль. Или память. Или то, во что она боялась поверить.
Император не танцевал. Но смотрел. С того места, где стоял, он видел их полностью:
ее тонкую руку в руке шахиншаха, блеск платья, выражение лица Аразина, и каждый изгиб их движения. Он стоял в абсолютном покое. И от его неподвижности веяло холодом и опасностью. Люди вокруг не смели приближаться к повелителю, силу его взгляда чувствовали даже те, кто не понимал причины. Крейнар наблюдал за танцем, как за политической ловушкой, которую кто-то осмелился расставить у него под носом.
Аразин приблизился к Эльвиссе ближе, чем того требовал рисунок.
— Ты изменилась, — сказал он. — Стала сильнее. Холоднее. Но все равно ты — это ты.
— Пожалуйста, — ответила она в тон, — давайте забудем прошлое...
Он наклонился ровно на то расстояние, которое не выглядело неприличным… но было опасно.
— Там, в Сахраване, ты не отводила взгляд. А сейчас — смотришь мимо.
Она подняла глаза. И встретилась с его взглядом — сильным, уверенным, страшно знакомым.
— Тогда я не была супругой канцлера, — сказала она тихо.
Его пальцы дрогнули в ее руке.
— Хочешь, я убью его, защищу от всех, — прошептал он. — Пойду хоть против половины мира.
Она плавно отступила и повернулась, разрывая близость.