— Сейчас мне важнее защищать мир. Не чувства.
В конце рисунка танца предполагалось сближение партнеров. Не такое дерзкое, как между любовниками, но достаточно близкое, чтобы чувствовать дыхание. Аразин сделал шаг. Эльвисса — тоже. Но в последнюю секунду она задержалась — ровно настолько, чтобы не дать ему приблизиться больше нормы. Она слышала его дыхание. Слышала, как напряглась его рука на ее талии. И слышала тишину со стороны, где стоял брат. Тишину, натянутую так, что можно порезаться.
Музыка стихла. Аразин медленно опустил руки, не отрывая взгляда. Склонился, без придворного шарма, без маски, с древней почтительностью.
— Благодарю … герцогиня фон Гельтхайм …
Он на мгновение хотел сказать что-то еще. Но остановился.
Она улыбнулась:
— Наш танец закончился.
И, не оглядываясь, пошла туда, где стоял император. Когда она подошла к Крейнару, он не повернул головы. Только произнес тихо, так, что никто больше не услышал:
— Еще один шаг ближе к нему, и мне пришлось бы признать, что я знаю, какого именно короля мира казню первым.
Она замерла. Брат ухмыльнулся — легко, опасно, жестоко.
— Хорошо, что ты умеешь танцевать медленнее, чем тебя подгоняет память.
И протянул ей руку, приглашая стать рядом, справа от него.
**
Ночь над императорским дворцом была густой, темной, тихой, такой, в которую звук шагов становится почти преступлением. Бал уже закончился, музыка стихла, гости разъехались. Сады погрузились в полумрак: фонари были приглушены, чтобы не тревожить покой императора.
И именно в эту тишину Эльвисса шагнула с порога бокового входа. Ей пора было возвращаться к мужу, во дворец канцлера. Она ускорила шаг, чувствуя, как холодный воздух обжигает кожу под вырезом платья. Луна серебрила дорожку. Фонтан у дальней стены тихо журчал.
Она думала, что идет одна. До тех пор, пока не услышала знакомый голос — тихий, ровный, слишком мягкий для шахиншаха, привыкшего командовать армиями.
— Я надеялся, что ты пройдешь этой тропой.
Она остановилась. Аразин стоял в тени кипариса, руки за спиной, в полутени, где его лицо выглядело резким, почти вырезанным из черного камня. Но в глазах было то, что не скроешь тенью: боль. Надежда. Память.
Он сделал шаг вперед. Еще один. Пока не оказался достаточно близко, чтобы она чувствовала тепло его тела сквозь ночной холод.
— Ты не должен быть здесь, — очень тихо сказала Эльвисса. — Это риск. И для тебя. И для меня.
— Я привык к риску, — ответил он. — А тебя я терял однажды. Второй раз этого не допущу.
Она отвела взгляд. Но шахиншах протянул руку — медленно, будто боялся спугнуть ее — и взял за пальцы. Тепло ладони ударило по памяти сильнее, чем любые слова.
Он наклонился, и ее дыхание дрогнуло.
— Эльвисса, — сказал Аразин едва слышно, — скажи, что ты меня больше не любишь. Хоть соври. Я уйду.
Она закрыла глаза. Ночь словно стала глубже.
— Я… — ее голос сорвался. — Я не имею права любить тебя.
— Это не тот ответ.
Он поднял ее руку к своим губам — не как хозяин, не как воин, а как мужчина, который помнит вкус ее кожи. И поцеловал кончики пальцев.
Эльвисса почувствовала, как внутри все обрывается.
— Аразин… пожалуйста…
Он наклонился ближе и прижал ее ладонь к своей щеке.
— Скажи, что ты не хочешь меня. Скажи — и я отступлю. Я — шахиншах. Я не привык к отказам. Но твой приму…
Она открыла глаза и встретила его взгляд. И поняла, что в этот момент она не политик. Не сестра императора. Не супруга канцлера. Она — девушка, которая когда-то ждала возлюбленного у ворот посольства и верила каждому его слову.
Маркиза потянулась вперед, к Аразину, как к огню, который все равно обожжет, и тихо сказала:
— Я не могу сказать этого.
Ему было достаточно. Шахиншах шагнул ближе так стремительно, будто потерял терпение, которого держался весь вечер. Его рука легла на ее талию, властно и так, словно он боялся отпустить.
Эльвисса подняла лицо. И он поцеловал ее. Поцеловал так, будто они оба знали: этот миг украден у судьбы, у политики, у двух государств, у всех людей их мира. Глубоко. Осторожно. Страстно. Ее пальцы сжали его плечо. Его руки прижали ее ближе, чем позволяли приличия. А ночь, казалось, закружилась в пируэте.
Когда они отстранились, Эльвисса едва могла дышать. Аразин провел пальцами по ее щеке, голос был низким и охрипшим:
— Прогони меня сейчас… или я не отпущу тебя никогда.
Она сделала шаг назад. Потом еще один. И, не отводя взгляд, прошептала:
— Завтра утром я покажу Вам нашу столицу… Ваше Величество.
Он выдохнул — тяжело, как человек, которого ударили в самое сердце.
— Хорошо, — прозвучал ответ.