И маркиза исчезла в глубине аллеи.
Аразин стоял неподвижно, пока ее шаги окончательно не растворились.
И только тогда поднял голову к небу и сказал:
— Ты вернул ее ко мне. Но она по-прежнему не моя.
**
Шпион возник возле императора бесшумно, как всегда, но на этот раз он не приближался вплотную. Он знал: то, что собирается сказать, может стоить головы. Буквально.
— Ваше Величество… — начал он. — Я наблюдал за садом, как было приказано.
Крейнар поднял взгляд от бумаг. Легкая пауза. Не угроза — оценка.
— Говори.
Шпион сглотнул.
— Шахиншах и… маркиза. Они… уединились в дальнем саду, где фонари гаснут после полуночи. Они были одни. И… это был не разговор.
Крейнар не шелохнулся.
— Дальше, — произнес он ровно.
— Между ними был… поцелуй. Долгий. Они держались близко. Очень близко. Она… не отталкивала.
Тишина упала так резко, что шпион едва не решил, что перестал слышать.
Император медленно закрыл глаза.
— Убирайся.
Соглядатай исчез мгновенно.
Кабинет погрузился в тягучую неподвижность. На стене колыхнулось пламя лампы — будто испугавшись того, что сейчас случится.
Крейнар встал. Движение было аккуратным, осторожным, как у человека, который не хочет позволить миру понять, что его только что ударили в то место, где у обычных людей сердце.
Император подошел к столу и положил обе ладони на холодный мрамор письменного набора. Голова - опущена. Плечи — ровные, но напряженные. Он сказал себе: «сохраняй спокойствие, спокойствие — это власть».
Но пальцы все же дрогнули. Раз. Два. И затем резко, одним движением, он смел со стола все, что на нем лежало. Карта, книги, бумаги, чернильница — все рухнуло на пол, как тело убитого.
Его голос, когда он заговорил, был хриплым:
— Поцелуй… значит.
Губы заметно сжались, потом искривились в гримасе.
— После всего. После всех слов. После всех приказов…
Он усмехнулся, коротко и жестоко.
— После всех моих предупреждений.
Крейнар поднял голову к потолку — будто пытаясь вздохнуть, но кислород становился только более разреженным. В его глазах не было ревности. Не было боли. Не было обиды. Было то, что можно увидеть только у правителей, для которых чувства — шахматные фигуры. Это была абсолютная решимость.
— Если он думает, что это останется без последствий…
Он не договорил. Не было нужды. Крейнар подошел к окну. Открыл его. Ночной воздух ворвался в кабинет, холодный, влажный, беспощадный. Он встал так, чтобы ветер хлестал ему в лицо, будто хотел сбить с себя последние человеческие эмоции. Молодой император смотрел на город. Точнее — сквозь него.
Голос был ровным и острым, как отравленное лезвие:
— Завтра он поедет верхом с ней. Утром.
Легкая дрожь прошла по рукам. Крейнар сжал подоконник так сильно, что ногти впились в каменную кромку.
— Хорошо. Пусть едет. Пусть думает, что победил на поле памяти. Выжгу это поле дотла.
Потом он резко закрыл окно. Вдохнул глубже. И произнес голосом, который придворным лучше бы никогда не слышать:
— Позвать женщину.
Охранник у двери вздрогнул.
— К-кого именно, Ваше Величество?
Крейнар подошел к двери так стремительно, что страж невольно прижался к стене. Император говорил вполголоса, но так, что голос проникал под кожу:
— Любую. Ту, что сейчас свободна. Не из дворца — из города. Красивую. Молчаливую. Покорную.
Он отступил назад, позволяя охраннику уйти.
— И чтобы она была в моей спальне через четверть часа.
Страж поклонился и исчез.
Крейнар остался один. Он провел рукой по лицу, не закрывая глаз. И ровно сказал пустому кабинету:
— Если она думает, что может выбирать… значит, пора напомнить ей, что в этом мире выборы за нее делаю я.
Император повернулся к выходу и вышел по направлению к своей спальне.
Глава 21.
Карета мягко остановилась у парадного входа. Дворец канцлера был темным: окна без огней, коридоры без суеты, стража сонно зевала у ворот: ночной час был глубокий, и никто не ждал возвращения хозяйки так поздно.
Эльвисса поднялась по лестнице, уже почти на автомате. Тело ломило от напряжения.
Губы еще помнили прикосновение Аразина. Сердце… она не смела думать о сердце.
Она ожидала тишины. И потому замерла, когда открыла дверь своих покоев. Канцлер. Он сидел в кресле у камина: в темном домашнем халате, без украшений, без перчаток.
Увидев ее, мужчина поднялся.
— Добрый вечер, — сказал он негромко, как будто на самом деле было только начало вечера, а не глубокая ночь. — Я ждал Вас.
Она оглядела комнату. Ни камеристок. Ни свечей. Ни шума.
— Все спят, — сказал он, уловив ее взгляд. — По моему приказу. Их можно будет разбудить… если Вы пожелаете.