Она покачала головой.
— Зачем Вы здесь, Реймар?
Он подошел ближе, аккуратно, без давления. Но в его походке чувствовалось что-то, что она редко видела — личное участие.
— Потому что Вы не сможете снять это платье самостоятельно, — ответил он. — А я, поверьте, знаю о нюансах женского наряда больше, чем мог бы признаться столь почтенный мужчина.
Она вздохнула — уставшая, измученная, без сил спорить.
— Хорошо, — прошептала она. — Помогите.
Он шагнул за нее, не касаясь кожи, лишь ткани. Аккуратно и неспешно начал расстегивать крошечные крючки, которые держали ее лиф ледяной неподвижной конструкцией. Пальцы канцлера двигались уверенно, не как у любовника, а как у человека, который много лет вынужден был разбираться в женской одежде, чтобы избегать неприличных ситуаций.
Ткань расслаблялась. Она чувствовала, как напряжение отпускает плечи.
Он осторожно вытащил первые шпильки из ее волос.
— Вы покинули прием раньше всех, — сказала маркиза. — Гости еще танцевали. Почему?
Его руки замерли на секунду. Потом продолжили движение.
— По приказу Его Величества.
Эльвисса напряглась.
— Крейнара?
— Да, — ответил канцлер, спокойно и безэмоционально. — Он отправил меня домой. Немедленно. Без объяснений.
Шпилька тихо звякнула о столик.
— Я не стал спорить, — добавил он. — Спорить с императором в таком состоянии — неразумно.
Она молчала.
Он снял последние шпильки; тяжелая прическа осела, волосы свободно упали на женские плечи. Только тогда он обошел ее спереди и остановился, встретив ее взгляд.
Он мог бы спросить, почему она вернулась так поздно. С кем была. Почему в ее глазах такая пустота. Почему платье смято сильнее, чем должно быть после бала.
Но он не спросил. Он сказал только одно:
— Если Вам понадобится что-то… любая помощь, Эльвисса… я рядом.
И в этих словах не было страсти, и не было ревности. Только странная, глубокая, тихая честность человека, который не видит смысла в игре.
Канцлер закрыл за собой дверь бесшумно. И тишина вновь обрушилась на нее, как будто весь дворец затаил дыхание.
Эльвисса стояла посреди комнаты — уже без платья, в тонкой сорочке, с распущенными волосами. Ткань едва касалась кожи, но она чувствовала себя так, будто на ней все еще лежало тяжелое, удушающее давление придворного дня.
Она сделала шаг к зеркалу. Увидела в отражении женщину, которую едва узнавала: глаза покрасневшие; губы чуть припухшие — от поцелуя, от стыда, от того, что она позволила; и лицо, такое уставшее, будто за ночь прошло несколько лет.
Она провела пальцами по губам. Его вкус все еще здесь. Сердце болезненно дернулось.
— Глупо… — прошептала она самой себе. — Непростительно глупо.
Она закрыла глаза. И в тот же миг почувствовала запах — теплый, знакомый, восточный: пряности, смола, пыль жаркого ветра. Запах Аразина. Она шагнула назад, будто хотела вытолкнуть память из своей кожи. Но воспоминания хлынули сами:
Как он смотрел на нее у фонтана.
Как держал ее руку в своих.
Как сказал: «Отпусти меня — или я не отпущу тебя».
Она прижала ладонь к груди. Там болело. Глупо, тупо, мучительно.
— Это была ошибка, — сказала она в пустоту. — Надо забыть. Надо.
Но слова звучали так, будто она пыталась уговорить не разум, а сердце.
Она вспомнила холодный взгляд Крейнара. То, как он смотрел, когда их глаза встретились после танца. Как его взгляд прожег ее насквозь — властный, контролирующий, опасно собственнический. Взгляд мужчины, который не привык уступать.
Он знает. Она это чувствовала всем телом.
Эльвисса обхватила себя руками, пытаясь защитить хотя бы дыхание от этого понимания.
— Что я делаю… — прошептала она.
Она не ложилась. Ходила по комнате, как по клетке — каждая мысль резала, как нож.
Аразин. Он был ее первой любовью. Он был светом в чужом, жестоком государстве. Он был человеком, который обещал отказаться от гарема ради нее. И он был пешкой в той ее сложной игре.
И она позволила ему поцеловать себя сегодня.
- Господи… что же я наделала?
Она села на край кровати. Сжала простыни в пальцах так крепко, что побелели костяшки.
— Я не могу любить его, — сказала она дрожащим голосом. — Я не могу. Я не имею права. Я… принадлежу не ему. У меня есть долг. Супруг. Страна. Брат… император.
Имя Крейнара сорвалось с губ, как ледяной порыв ветра. И она вдруг почувствовала страх. Страх не за себя — за него. Он ведь способен на все. Если посчитает, что шахиншах — проблема. Или что его власть под угрозой. Или что она… более не контролируема.
Она закрыла лицо ладонями. Слезы жгли глаза. Она опять плакала. Плакала тихо, так, чтобы никто не услышал. И шептала между всхлипами: