— Как же это все неправильно… Как же поздно… Как же больно…
Когда слезы иссякли, пришла пустота — тяжелая, темная. Эльвисса легла на постель, завернулась в покрывало. Ее тело дрожало — от холода, от стыда, от воспоминаний. И последней мыслью перед тем, как провалиться в тревожный, рваный сон, была:
Завтра все будет хуже. Завтра — прогулка с ним. И Крейнар… Крейнар не простит мне ни секунды слабости.
Маркиза заснула с ощущением, будто между сердцем и горлом кто-то держит тонкую, натянутую нить.
**
Утро было ясным, холодным — таким, когда воздух кажется слишком чистым, чтобы дышать спокойно. Эльвисса ждала шахиншаха у южных ворот дворцового парка, в темно-синем дорожном костюме, в перчатках и без единого украшения. Она мало спала, но лицо ее было безупречно спокойным — так, как она умела.
Охрана стояла поодаль. Коней уже подали — крепких, выносливых, с ровным темпераментом.
Аразин появился без опоздания. Он был в дорожном плаще цвета пустынного камня, с высоко закрытым воротом, под которым не видно было ни тени эмоций. Шаги его были уверенными, движения — экономными, взгляд — прямым.
И самое главное: он был холоден. Совершенно. До болезненного.
Он кивнул ей лишь слегка:
— Герцогиня.
Тоном, который использовал вчера перед десятками свидетелей, а не с ней наедине.
— Ваше Величество, — так же официально ответила она.
Ни тени вчерашнего огня. Ни намека на то, что ночью под кипарисами их губы встретились.
Он сел в седло первым. Быстро. Четко. Без лишнего взгляда на Эльвиссу. Дождался, пока она поднимется на лошадь, и только тогда сказал:
— Путь выберете Вы.
Так, будто она — не женщина его юности, а просто проводник, нанятая за плату.
Эльвисса направила коня к восточным улицам столицы. Это был район, где богатство и бедность сталкивались друг с другом в пределах одного квартала.
Дома с резными ставнями и каменными балюстрадами сменялись лавками, полными криков торговцев; через улицу виднелись детские пустыри, а вдалеке — башня гильдии судоходов.
Аразин молчал. Его глаза изучали улицы внимательно, но без восторга. Без любопытства. Без того тепла, которое она помнила. Он был похож на генерала, оценивающего укрепления чужой крепости.
Когда мимо прошли дети, гоняющие деревянное колесо, он повернул голову, следя за ними. Но выражение лица не изменилось.
Эльвисса рискнула заговорить первой:
— Это портовый квартал. Здесь начинается торговый путь через всю империю.
— Вижу, — сказал он ровно. Тон был нейтральным до ледяного.
Они проехали дальше.
Ветер с воды был резким. Вдали виднелись высокие мачты имперских кораблей, и чуть дальше — быстрые, узкие суда Фроствальда. Аразин остановил коня и смотрел долго. Не на нее. На корабли.
— Ваши судна, — сказал он спокойно. — Я узнаю их силуэты.
Она напряглась, но лишь внутренне.
— Да. Это мой флот.
Он кивнул:
— Быстрый. Маневренный. Умно построенный.
Пауза.
— Ты всегда умела строить то, что невозможно разрушить сразу.
Эльвисса взглянула на него. Почти автоматически. Но он не смотрел на нее. Не смотрел уже давно. И эта холодность причиняла боль куда глубже, чем ревность или отчаяние.
За городом дорога стала мягче, тише. Лошади шагали уверенно, их дыхание парами поднималось в воздух. Здесь, в полях, где туман еще держался между деревьями, атмосфера была совсем иной — спокойной, убаюкивающей.
Эльвисса остановилась на небольшом холме. Отсюда виднелась столица, как на ладони. Аразин тоже остановил коня рядом. Они стояли бок о бок. Близко. Но между ними — пропасть, которую не видно было ночью.
— Здесь хорошо, — сказал он наконец. Спокойно. Без улыбки. — Ветер чистый.
— Да, — ответила она. — Это место я любила с детства.
Он молчал довольно долго. Потом произнес:
— Ты была здесь, когда вернулась из Сахравана?
Она не сразу ответила.
— Да.
— Ты была одна?
— Да.
Он кивнул. Ровно. Без сожаления. Без боли. Так, будто спрашивал об улице или лавке, а не о том, как она спасалась от собственной разбитой души.
Некоторое время они просто смотрели вперед. Потом он сказал первым — сам, и снова официально:
— Ваш город красив. Я благодарю Вас, герцогиня фон Гельтхайм, за то, что показали его мне.
Она склонила голову:
— Это мой долг.
Он кивнул.
— Вы исполняете его безупречно.
И снова — ни намека на ночь. Ни взгляда. Ни мягкости. Ничего.