Он перенес Эльвиссу в свои личные покои — в ту комнату, куда не входил никто, кроме него самого. Положил на постель. Она не шевельнулась.
Он коснулся ее лица. Кожа была ледяной.
— Дыши… — прошептал он. — Дыши, Эльвисса. Это приказ.
Лекарь влетел в комнату, запыхавшийся, бледный.
— Что с ней? — рявкнул Крейнар. — Сейчас же.
Лекарь стал проверять дыхание, пульс, зрачки. Его руки дрожали.
— Похоже… на отравление, Ваше Величество. Судя по спазмам дыхательных путей… вещество… ядовитое…
— Она пила то же, что и я! — взорвался молодой император. — Значит, не шампанское.
— Да… верно… — лекарь сглотнул. — Это очень похоже на яд, который действует с отсрочкой. Часы… возможно, сутки…
У императора на мгновение застыло лицо.
А затем — сталь.
— Она была отравлена ДО того, как пришла ко мне?
— Да, Ваше Величество. Несомненно.
— Вывести яд можно?
— Я… постараюсь… но…
Крейнар шагнул вперед, ухватил лекаря за грудки и прижал к стене.
— Она НЕ умрет. Ты понял меня?
— Д-да… Ваше Величество… Я сделаю все…
Когда лекарь бросился за противоядием, Крейнар крикнул:
— ГЛАВУ СЛЕДСТВЕННОЙ СЛУЖБЫ. СЮДА. СЕЙЧАС.
Через минуту в покоях стоял человек в темном камзоле — мрачный, собранный, опасный.
— Императ… — начал он.
— Она ЕЩЕ ДЫШИТ. Но на волоске. А теперь слушай внимательно.
Крейнар говорил тихо. Именно так — тихо — он звучал страшнее всего.
— Ты узнаешь все, что делала маркиза с самого утра. С кем говорила. С чем соприкасалась. Что ела. Что пила. Где была. Кто к ней приближался. Каждого слугу, каждого стражника, каждую тварь, пересекшую ее путь.
Он подошел ближе, так что следователь почувствовал запах стали и ярости.
— Ты поднимешь архивы, записи, списки дежурств — все, до последней пылинки. Ты перевернешь весь дворец, если потребуется. И если кто-то посмеет скрыть хоть малейшую деталь…
Он посмотрел на неподвижную Эльвиссу.
…и в голосе появились такие нотки, которых никто и никогда от императора не слышал:
— Я сожгу его живьем.
Следователь поклонился.
— Я начну немедленно, Ваше Величество.
Он ушел быстро, почти бегом.
В покоях остались двое: Крейнар, стоящий возле постели с сжатыми кулаками, и Эльвисса — бледная, неподвижная, будто на границе между жизнью и тем, что дальше.
Он сел рядом. Не прикасаясь. Но не отводя взгляда.
— Я не позволю тебе умереть, — сказал он тихо. Очень тихо. Так, как не говорил никому.
— Ты… принадлежишь мне. И я не позволю никому забрать тебя у меня.
Он наклонился совсем близко.
— Даже тебе самой.
**
В кабинете императора было темно — только высокая лампа над столом бросала резкий белесый свет на бумаги и карты. Крейнар стоял у окна, руки за спиной, неподвижный, как высеченная статуя.
Когда в дверь постучали, он не обернулся.
— Можно.
Глава следственной службы вошел осторожно, как человек, несущий не новости, а приговор. Он поклонился.
— Ваше Величество… получены результаты экспертизы крови маркизы.
Крейнар медленно повернулся. Его взгляд был острый и ледяной.
— Говори.
Следователь сглотнул.
— Обнаружены следы яда… Редкого, медленно действующего. Его не используют для быстрых убийств. Он разрушает организм постепенно, месяцами, даже годами.
Император молчал. Лишь одна жила дрогнула на его виске.
Следователь продолжил:
— Концентрации, обнаруженные в организме ее светлости… чудовищны. Это не разовая доза. Ее травили… долго. Методично. Месяцами.
Тишина была такой плотной, что казалось, воздух стал тяжелым.
— Далее, — приказал Крейнар.
— Одновременно, — глава службы осторожно развернул второй лист, — в крови обнаружена крайне высокая концентрация противозачаточных веществ. Не естественная.
Не бытовая. Такую невозможно получить… случайно.
— Насколько высокая? — спросил император, голос был ровным, но в этой ровности слышалось что-то, от чего следователь внутренне сжался.
— Такая… — он осторожно подбирал слова, — которую невозможно объяснить иначе, кроме как ежедневным… очень интенсивным… употреблением по необходимости. Если выразиться клинически — организм маркизы показывает следы приема доз, которые могли бы возникнуть только при многократных половых актах каждые сутки… на протяжении месяцев, если не лет. Мне кажется, учитывая возраст канцлера, даже при его репутации…
Секунда тишины. И только потом — тонкое, ледяное: