Потом сказала:
— Я не верю, что канцлер причастен.
Крейнар чуть приподнял бровь.
— Не веришь?
— Нет. — Она подняла взгляд. — Он… внимателен. Он не бездушен. Он бы запретил, если бы знал. Я уверена, что он не знал. И я… — она на мгновение закрыла глаза, — прошу тебя пощадить его.
Пауза.
— Твои слова — это просьба ко мне как члену семьи? Или как императору?
— И так, и так. Как будет угодно.
Он смотрел на нее долго. Тот взгляд, от которого люди обычно начинают задыхаться.
— Хорошо, продолжай.
Она собрала силы:
— Его мать… Она очень стара. Ее разум помутнел. Она живет в собственных страхах. Она опасна, но это не зло намеренное — это разрушенный ум. Если ты казнишь ее, это будет местью старухе, которая уже едва понимает, что делает.
Крейнар слушал пристально, не перебивая.
— Прошу, — сказала Эльвисса тихо. — Не убивай ни его, ни ее.
Тишина стала плотной. Он наконец встал — медленно, будто обдумывая каждый сантиметр движения. Подошел ближе. Смотрел на нее сверху вниз — но не как брат, и уж точно не как любовник. Как император, который взвешивает стоимость человеческой жизни.
— Хорошо, — сказал он наконец.
Слово — как удар печати.
— Я сделаю то, о чем ты просишь.
Она выдохнула.
Но он продолжил:
— Но цена за мою милость будет соответствовать твоей просьбе.
Она подняла на него взгляд.
— Что ты имеешь в виду?
Крейнар наклонился — чуть, ровно настолько, чтобы его голос прозвучал не в комнате, а прямо в ней.
— Ты будешь обязана мне, Эльвисса.
Она не шевельнулась.
— За жизнь твоего мужа. За жизнь его матери. За то, что я не разрушу весь их род — хотя имею на это право и повод.
Он смотрел ей в глаза, без намеков, без угрозы, просто голая, ледяная власть.
— Ты будешь моей должницей до конца жизни.
Она сжала пальцы на подлокотниках кресла.
— Что именно ты потребуешь? — спросила она.
— Когда придет время — скажу.
Пауза.
— И ты сделаешь.
Она держалась. Дышала ровно. Но в ее взгляде мелькнуло нечто болезненное — то ли страх, то ли понимание, что выбора у нее нет.
Он выпрямился.
— Твои просьбы будут исполнены. Сегодня же.
Он уже хотел выйти, но обернулся в дверях:
— И помни, сестра…
Его голос стал почти мягким, но не теплее.
— Обязанность перед императором — не менее реальна, чем долг крови.
Дверь закрылась за императором бесшумно.
Эльвисса осталась сидеть, пальцы белые, дыхание тяжелое. Она понимала, что спасла двух людей. И одновременно — что сама только что оказалась в цепях. И что, в отличие от яда, эти цепи не снимет ни одно лекарство.
Глава 23.
Когда Эльвисса окончательно оправилась, ее кожа снова обрела цвет, шаг стал упругим, а взгляд ясным, она вернулась к делам так, будто и не выпадала из них. Сначала — осторожно, по несколько часов, затем полностью, ежедневно, с привычной для нее холодной собранностью.
Крейнар же… вел себя неожиданно ровно.
Никаких вспышек, никаких язвительных поддевок, никаких опасных двусмысленностей — лишь деловой тон, почти уважительный. Он словно поставил ее болезнь на одну доску с покушением на него самого: теперь Эльвисса была для него не просто сестрой, а единственным человеком, на чью неподкупность и компетентность он мог опереться.
Он стал привлекать ее к новым сферам управления: внешние торговые договоры, флотские реформы, перестройка налоговой системы в портовых городах, контроль за обновлением военной логистики. То, что прежде обсуждалось на заседаниях Императорского Совета в присутствии пяти-шести сановников, Крейнар теперь разбирал с ней с глазу на глаз — вечером, в своем кабинете, на карте, расстеленной между ними.
И не раз, откинувшись в кресле, он произносил почти одно и то же — без пафоса, но с отчетливой серьезностью:
— Я могу доверять только тебе.
Или:
— Ты единственная, на кого мне можно положиться.
Сначала она слушала это с осторожностью. Потом — с настороженной благодарностью.
А затем — просто принимала как рабочий факт.
Работы становилось все больше. Она погружалась в отчеты, изучала контракты, переписывалась с портовыми магистратами, вызывала капитанов флота на совещания, координировала реформы таможенных правил. Ее опыт управления маркизатом Фросвальд — быстрый, точный, жесткий — оказался тем, чего так не хватало имперской машине.
Под ее рукой торговые маршруты стали короче, сборы — прозрачнее, злоупотребления — рискованнее. Морская стража получила четкую структуру, а флот — дисциплину и графики поставок. Внешние купцы впервые за двадцать лет начали просить доступ в порты Эстромара, а не искать способы обойти их.