И империя, долго буксовавшая в собственном величии, со скрипом, с недовольством старых родов, но все же начала разворачиваться.
Первые признаки перемен появились быстро:
- казна перестала быть хронически пустой;
- порты заработали в три смены;
- доходы от морской торговли выросли настолько, что советники трижды пересчитывали цифры;
- города на побережье — серые, угрюмые — стали оживать, строиться, укрепляться;
- на дипломатических приемах начали говорить о том, что Эстромар снова становится силой, с которой приходится считаться.
Крейнар наблюдал за этим переменчивым ландшафтом с мрачным удовлетворением.
Его власть становилась глубже. Его проекты — реальнее. А Эльвисса — незаменимее.
И постепенно, шаг за шагом, империя превращалась в то, чем она не была уже несколько столетий: в мощное, богатое, дисциплинированное государство, где машина управления наконец перестала скрипеть и начала работать.
Начало формы
Конец формы
Когда реформы обрели устойчивость, а власть Крейнара перестала шататься под ветром придворных интриг, император издал указ, который ударил по дворцу громом среди ясного неба.
Он развел Эльвиссу и Реймара фон Гельтхайма.
Указ был коротким, формально безупречным: «Брак, заключенный по политическим обстоятельствам, более не служит интересам империи и подлежит расторжению».
Причин не объясняли. Имен не называли. Но все поняли — так решил Крейнар.
И никто не рискнул задавать вопросы.
Герцог, уже лишенный поста канцлера, принял новость внешне спокойно:
— воля императора,
— так будет лучше для всех,
— его покои во дворце всегда открыты для ее светлости…
Но весь двор видел: он стал ходить тише, говорить осторожнее, как человек, который понимает: его жизнь висит на тончайшей нити терпения Крейнара.
А Эльвисса… она приняла указ брата безмолвно. Работа поглотила ее. Дни стали длиннее.
Ночи короче. Переговоры, отчеты, реформы — все, что могло занять руки, мысли, сердце.
И только одна вещь была известна ей одной и тому, кто ждал за тысячи миль.
Эльвисса завела тайную переписку с Аразином.
Не через придворных писцов, не через дипломатические каналы, а через древнюю торговую линию Фроствальда, которую она когда-то сама создала, и которую никто, кроме нее, не считал значимой.
Письма приходили редко — раз в месяц, иногда реже. Запечатанные сургучом цвета ночного неба, с тонким запахом горьких трав Сахравана.
Она хранила их в маленьком запирающемся ларце, в своей рабочей комнате — не в спальне, не в карете, а там, где никто не рискнул бы рыться.
И ни одно письмо не содержало прямых признаний. Только строки между строками.
«Твое молчание ранит сильнее сабель моих врагов.»
«Я живу, но без тебя не живу.»
«Если бы ты была здесь — ни один огонь не погас бы в моем доме.»
А в одном — том, к которому она возвращалась чаще остальных:
«Эльвисса, беги к нам.
Я дам тебе имя, которого ты заслуживаешь.
Ты будешь моей первой и единственной.
Моей женой, моей богиней и повелительницей.
Я защищу тебя даже от твоего брата.»
Она перечитывала эти строки только ночью, когда дворец спал, когда Крейнар занимался ночными докладами в другой части здания, когда мир становился тише.
Иногда пальцы дрожали. Не от страха. От воспоминаний.
Он звал ее в Сахраван — туда, где пески горячие, как его руки, где ночи пахнут шафраном и хной, где она когда-то была свободна в его объятиях.
Но она не отвечала «да». И не писала «нет».
Ее письма были осторожны, выверены — словно дипломатические документы, замаскированные под личные строки.
«Ваше Величество, я благодарю за внимание к моему здоровью»
«Политическое положение не позволяет мне покинуть Эстромар»
«Ваши слова услышаны и оплаканы»
Но Аразин читал между строк. Он понимал все. И продолжал писать. С надеждой. С отчаянием. С любовью, которая не стала слабее за годы разлуки.
А Эльвисса… она каждую ночь сидела в кресле у окна, смотрела на факелы во дворцовом саду и думала только об одном:
сколько еще она сможет выжить, находясь между братом и мужчиной, который зовет ее назад — к собственной жизни, к счастью, к себе.
Империя росла. Крейнар укреплял власть. Эльвисса становилась все более незаменимой.