Но внутри нее две империи — Эстромар и Сахраван, два огня — долг и любовь, два мужчины — брат и возлюбленный — уже вступили в тихую, смертельно опасную войну.
И конец этой войны неизбежно приближался.
**
Над столицей стоял редкий для этих земель серый туман — густой, тяжелый, будто сама погода понимала происходящее. Колокола Верховного Храма звучали глухо, не торжественно, а скорбно, низко, протяжно.
В процессии, покрытой траурным серебром, первыми шли двое детей умершего правителя — Крейнар и Эльвисса. Законный сын и незаконная дочь. Бывшая императрица из-за болезни не смогла присутствовать, она оплакивала мужа на южной окраине страны, в резиденции, где по традиции, в мягком теплом климате, доживали свою жизнь ушедшие от власти старшие поколения правящей семьи.
Перед воротами Храма стоял саркофаг из черного камня — строгий, без излишеств, украшенный только гербом рода. Жрецы читали над ним древние молитвы — те, что произносили только для членов императорской семьи, те, что описывали путь смерти не как конец, а как возвращение в огонь Создателя.
Эльвисса, вся в черном, стояла справа от брата, без слез, но с той неподвижной скорбью, которая сильнее истерики. Лицо бледное, руки сжаты. Она была крепче, чем большинство мужчин вокруг, но внутри что-то ломалось — тихо, незаметно для чужих глаз.
Крейнар же держался так, как держится человек, который еще не позволил себе почувствовать потерю. Лицо каменное, спина прямая, но в каждом движении чувствовалось напряжение: чуть сильнее — и маска может треснуть.
Когда жрецы закончили обряд прощания и закрыли каменную крышку саркофага, над храмом поднялся запах благовоний — терпкий, горький, напоминающий о скорби и конечной любой жизни
Толпа медленно редела. Сановники отходили, склоняясь перед молодым императором и его сестрой. Жрецы собирали ритуальные полотна. Храмовая стража выпрямляла знамена.
Крейнар не уходил. Он стоял молча, глядя на саркофаг, и только когда вокруг них осталось совсем мало людей, повернулся к сестре.
— Пойдем со мной, — тихо сказал он, но так, что возражать было бы странно. Не приказ. Но… почти просьба.
Она посмотрела на него — в его глазах впервые за много месяцев мелькнуло что-то человеческое, не императорское. Боль. Не пафосная, не придворная — настоящая, потерянная, сыновья.
— Я хочу помянуть его в своих покоях, — продолжил он. — Наедине.
Пауза.
— Ты придешь?
Ей не нужно было думать.
— Да.
**
Они шли по коридорам дворца без охраны, без свиты. Стук их шагов разносился гулко — слишком громко в пустынных залах. Факелы мерцали, отбрасывая на стены вытянутые тени. Это был тот редкий момент в их жизни, когда они шли рядом не как император и правая рука, не как стратег и исполнитель, а как двое, у которых умер отец, и каждая минута отдавала звоном по внутренним ранам.
Эльвисса украдкой смотрела на брата: его пальцы были сжаты в кулак, так сильно, что побелели костяшки. Но он все еще держался гордо — так, как воспитывали его всю жизнь.
Когда они дошли до его покоев, он открыл дверь сам — жест простой, домашний.
Внутри стоял стол с двумя бокалами и бутылью старого вина — того, которое их отец берег для особых случаев.
Крейнар посмотрел на нее.
— Отец бы хотел, чтобы мы выпили вместе. Не как правители, а как семья. Его семья.
Глава 24.
Когда они сели, Крейнар взял бутылку и налил вино в оба бокала — без спешки, аккуратно, будто это был еще один ритуал.
Он поднял свой.
— Первый, — сказал он, — за отца.
Пауза.
— Он… был неплохим отцом. По-своему.
Он посмотрел на нее с той редкой открытостью, которую позволял себе лишь в минуты слабости.
— А для тебя, Эльвисса?
Она не ответила сразу. Пальцы сомкнулись вокруг ножки бокала.
— Мне его часто не хватало, — сказала она наконец. — Но он старался не обижать меня.
Крейнар кивнул — медленно, принимая ответ таким, какой он есть.
Он коснулся ее бокала своим.
— Тогда… за него.
— За отца, — повторила она.
Они выпили.
Крейнар снова наполнил бокалы. На этот раз — до середины.
Он поднял свой, задержал взгляд на вине, будто видел в нем отражение прожитых лет.
— Второй, — сказал он. — За ушедшего императора.
Короткая пауза.
— И за ушедшую эпоху.
Он говорил без торжественности, буднично. Так говорят о вещах, которые уже не изменить.
— Я получил империю в неплохом состоянии, — продолжил он. — Без развалин, без войны, без пустой казны.
Слабо усмехнулся.
— Он ушел вовремя. Это редкое качество для правителя.
Эльвисса слушала молча. В этом тосте не было сыновней любви. Но была честность, и она это оценила.