— Да. — Он слегка пожал плечами. — Надолго. Похоже, мать про меня просто забыла.
Он сделал глоток.
— Я стоял и слушал. В комнате убирались служанки. Они не обращали на меня внимания и болтали между собой.
Он посмотрел на сестру.
— Они обсуждали наше приключение в пруду. Тебя. Меня. И… кое-что еще.
Эльвисса нахмурилась.
— Что именно?
Крейнар усмехнулся, на этот раз с легкой насмешкой — над собой, над ситуацией, над странностью услышанного.
— Проклятье императоров Эстромара.
Маркиза замерла.
— Проклятье? — переспросила она недоуменно. — О чем ты?
— О женщинах рода Фроствальд, — ответил он спокойно.
Брат выдержал паузу, давая словам осесть.
— Служанки говорили шепотом, как о чем-то запретном. А потом… — он качнул бокалом, — мне стало любопытно. Я проверил. Позже. В архивах.
Эльвисса смотрела на него, не перебивая.
— Более семисот лет подряд, — продолжил Крейнар, — у каждого императора Эстромара была возлюбленная. Всегда любовница. Никогда — официальная жена. И всегда — из семьи маркизов Фроствальд.
Он усмехнулся уже откровенно.
— Не имело значения, каким был брак императора: чисто политическим или вполне… человеческим. Как только он встречал такую девушку — все остальное переставало иметь значение.
Он посмотрел на нее прямо.
— Отец стал первым, кто не только сделал маркизу Фроствальд своей любовницей, но и позволил ей родить от него ребенка.
Пауза.
— Тебя.
Эльвисса отвела взгляд.
— Может, — продолжил он тише, — он хотел положить этому конец. Разорвать круг. Прекратить проклятие.
Маркиза помолчала, затем сказала негромко:
— А потом мама упала с лошади. И разбилась.
Крейнар не стал возражать. Не стал добавлять ничего лишнего. Он просто налил вино в оба бокала и поднял свой.
— Давай выпьем за наших матерей.
Эльвисса кивнула и тоже подняла бокал.
— За них.
Они выпили.
Крейнар некоторое время молчал, разглядывая темное вино, затем поднял взгляд.
— А вторую нашу встречу ты помнишь? — спросил он.
Эльвисса кивнула почти сразу.
— Да. Эту — очень хорошо.
Он чуть подался вперед, заинтересованно.
— Тогда отец решил, что дальше так продолжаться не может, — продолжила она. — Что бессмысленно держать нас порознь.
Она сделала короткую паузу.
— Он настоял, чтобы мы общались. Несмотря на недовольство императрицы.
Крейнар хмыкнул, но не перебил.
— Нас начали водить на одни и те же занятия. Танцы. Риторика. Иногда — история.
Она посмотрела на него прямо.
— Мне было десять. Тебе — четырнадцать.
— Возраст, когда кажется, что ты уже взрослый, — заметил он негромко.
— Да, — согласилась она. — И ты именно так себя и вел.
Она не обвиняла — просто констатировала.
— Ты был холодным. Высокомерным. Говорил со мной так, будто я… недоразумение. Называл грязнокровкой. Утверждал, что от меня воняет грехом.
Крейнар отвел взгляд, медленно выдохнул.
— Я помню, — сказал он. — К сожалению, слишком хорошо.
Она продолжила, не повышая голоса:
— Ты не смотрел на меня как на ребенка. И уж точно не как на сестру. Скорее как на… обузу, которую тебе навязали.
Он покрутил бокал в руке.
— Я все еще был, в сущности, ребенком, — сказал он наконец. — И жил идеями матери.
Пауза.
— Она слишком многое вложила в меня тогда. Слова, взгляды, страхи.
Он поднял глаза.
— И да, — добавил он, уже спокойнее, — в то время меня уже начали интересовать девочки постарше, чем ты. Те, с которыми было понятно, что можно делать.
Эльвисса слегка приподняла бровь.
— Это должно меня утешить?
— Нет, — ответил он сразу. — Это должно объяснить.
Он помолчал.
— Не оправдать. Объяснить.
Он сделал глоток, затем добавил:
— Я был резок, потому что злился. На отца. На мать. И… — он запнулся на мгновение, — на тебя.
Она посмотрела на него внимательнее.
— Потому что я существовала?
— Потому что ты была рядом, — ответил он честно. — И ломала ту картину мира, которую мне вбивали.
Он усмехнулся, устало.
— Ирония в том, что именно тогда отец был прав. Нам действительно следовало начать общаться раньше. Только я был слишком глуп, чтобы это понять.
Он посмотрел на нее уже иначе — без вызова, без защиты.
— Прости.
Это слово прозвучало просто. И оттого — тяжело.
Эльвисса ничего не ответила сразу. Она лишь подняла бокал.
— Мы оба были детьми, — сказала она наконец.
Они выпили. Вино начало действовать не сразу, а исподволь. Сначала — тепло в груди, медленное, вязкое, будто что-то разжималось внутри. Потом — легкая тяжесть в голове, не мешающая мыслить, но стирающая остроту краев. Слова стали выходить проще, паузы — длиннее, взгляды задерживались дольше, чем требовалось приличием.