Эльвисса поймала себя на том, что опирается локтем на подлокотник чуть сильнее, чем раньше, а Крейнар — что сидит, откинувшись назад, уже не с привычной собранностью, а так, как сидят люди, переставшие контролировать каждое движение. В комнате стало теплее, тише, ближе. Бокалы опустошались быстрее, чем они это замечали, и граница между словами и мыслями начала понемногу стираться.
Крейнар некоторое время молчал, глядя в бокал так, словно вино могло ответить за него. Потом резко выдохнул — коротко, почти зло.
— Я сейчас скажу то, — произнес он, — что никогда не сказал бы тебе на трезвую голову.
Он поднял на нее взгляд.
— А завтра буду все отрицать.
Эльвисса склонила голову на бок, в этом жесте было не кокетство, а чистый, пьянеющий интерес.
— Да? — спросила она.
Крейнар усмехнулся одними губами — криво.
— Твоя мать была великолепной наездницей. Лучшей в империи.
Он сказал это как факт, не требующий доказательств.
— Она не могла просто так упасть.
Эльвисса замерла.
— Ее седло было испорчено, — продолжил он уже тише. — Подпруга была подрезана.
Слова легли тяжело, будто камни.
— Отец это понял сразу, — добавил Крейнар. — Он начал расследование.
Пауза.
— Ничего доказать не смогли. Слишком чисто. Слишком аккуратно.
Он поднял бокал, но не стал пить.
— Но он всегда подозревал мою мать.
Эльвисса не ответила. Несколько секунд она просто смотрела на него — так, словно не сразу поняла смысл сказанного. А потом дыхание сбилось. Глаза наполнились слезами внезапно, без предупреждения, как будто эта правда слишком долго ждала своего часа. Она отвернулась, прикрывая рот ладонью, но слезы уже катились — тяжелые, неконтролируемые.
Плечи дрогнули. Она не всхлипывала — плакала молча, глубоко, так, как плачут взрослые, когда рушится что-то очень старое и очень важное.
Крейнар резко встал. Сделал шаг к ней — и остановился, будто испугавшись собственного движения.
— Эльвисса… — произнес он глухо.
Но она не ответила. Слезы падали на платье, на сжатые пальцы, на память, которую уже нельзя было изменить. И в этот момент стало ясно: он сказал слишком много. А она услышала именно то, что ей нельзя было услышать никогда.
Крейнар больше не стал стоять на месте. Он взял ее за руку — не осторожно, а так, как берут того, кто вот-вот потеряет опору, и отвел к дивану у стены. Усадил, сам сел рядом сразу, не оставляя расстояния между ними, и тут же притянул к себе, позволив ей уткнуться лицом ему в плечо.
Она плакала уже без удержу. Крейнар вытащил платок — чистый, сложенный, почти неуместный в этой сцене — и начал утирать слезы. Медленно. Терпеливо. Снова и снова, как делают это с маленькими девочками, которые захлебываются и не могут остановиться.
— Тише… — говорил он негромко. — Все. Все, Эльвисса.
Он положил ладонь ей на затылок, не сжимая, просто удерживая, и начал гладить по волосам однообразным движением — от макушки вниз, снова и снова. Ритм был почти убаюкивающим.
— Я здесь, — повторял он. — Слышишь? Я рядом. Никуда не делся.
Она всхлипнула, судорожно втянув воздух, и он чуть крепче прижал ее к себе, не как мужчина, а как старший брат, как тот, кто должен выдержать боль младшей сестры.
— Дыши, — сказал он спокойно. — Вот так. Медленно. Со мной.
Платок давно стал влажным, но Крейнар не убирал его, продолжая вытирать слезы, как будто это было единственное, что сейчас имело значение. Он говорил простые вещи — без пафоса, без власти:
— Все уже позади. Ты не одна. Я с тобой.
Иногда он повторял одно и то же по кругу, зная: смысл сейчас не важен, важен голос и его спокойствие.
Она дрожала, плечи ходили, дыхание сбивалось, и он не торопил ее, не требовал успокоиться. Просто держал, ровно, надежно, позволяя выплакать то, что копилось годами.
— Все… — тихо говорил он снова и снова. — Все, моя маленькая…
Он осекся на этом слове, но не отстранился. Лишь на мгновение замолчал, а потом продолжил гладить ее по волосам тем же медленным, успокаивающим движением. И в этот момент Эльвисса плакала не как маркиза и не как правая рука императора. Она плакала как девочка, которой наконец позволили быть слабой.
А Крейнар сидел рядом и делал единственное, что сейчас умел: держал и не отпускал.
Он почувствовал, как ее плач начинает стихать — не потому, что боль ушла, а потому, что сил на нее стало меньше. Крейнар не выпускал ее руки, но уже не гладил — просто держал, позволяя ей собраться.
— Скажи мне, — произнес он после паузы, — что я могу сделать, чтобы ты перестала плакать?