Я предпочту услышать ответ напрямую, а не через посредников.
Эльвисса Фроствальд
Письмо было сложено аккуратно, без печатей и украшений — так, как пишут тогда, когда адресат важнее любых формальностей.
Ответное письмо пришло быстро.
Эльвиссе Фроствальд,
той, чье имя я произношу без свидетелей
Твое письмо пришло ко мне на рассвете,
когда в Храме еще горит ночной огонь,
и жрецы Ашрадара молчат, не задавая вопросов.
Я прочел его один.
Так, как читают не донесение, а возвращение дыхания.
Ты спрашиваешь, будет ли твое прибытие желанным.
Я отвечу не как правитель, а как человек,
который слишком хорошо помнит,
что значит ждать.
В Сахраване женщинам не положено быть рядом с троном.
Им не позволено сидеть по правую руку.
Им не дано говорить от собственного имени.
И все же ты сидела там,
где по нашим законам могут быть только хранители огня
или кровь.
Огонь не ошибается, Эльвисса.
И я не ошибся тогда — и не ошибаюсь сейчас.
Если ты приедешь —
я встречу тебя не как обычную гостью,
а как ту, чье присутствие я ждал дольше, чем дозволено разуму.
Две недели — жестокий срок.
Он слишком долог для слов
и слишком короток для радости.
Но если это все, что твой мир готов позволить,
я приму и это.
Ты пишешь «неофициально».
В нашей вере сказано:
то, что скрыто от глаз, не перестает быть истинным.
Я не спрошу, что удерживает тебя там.
И не потребую выбора.
Я скажу лишь одно —
ты будешь под моей защитой,
даже если вернешься туда, где тебе нельзя быть свободной.
Огонь ждет тебя.
И я — тоже.
Аразин
шахиншах Сахравана
хранитель живого огня
**
Эльвисса вошла без сопровождения. Кабинет был залит дневным светом; Крейнар стоял у стола, просматривая бумаги, и не поднял головы сразу — ровно столько, чтобы дать понять: он заметил ее, но не счел нужным прерываться.
— Ты уезжаешь, — сказал он, не глядя.
Это не было вопросом.
— Да, — ответила она. — Хотела проститься.
Он перелистнул страницу, положил документ в сторону и только тогда поднял взгляд.
— В Сахраван, — добавил он. — Разумеется.
Пауза.
— Удивительно, как быстро некоторые предложения претворяются в жизнь.
Эльвисса выдержала взгляд.
— Я еду как часть делегации Эстромара, — ответила она. — Ты сам дал согласие.
— Да, — согласился он. — Я дал согласие на поездку. Не на иллюзии.
Он обошел стол и остановился сбоку, так, чтобы видеть ее профиль.
— Ты слишком хорошо знаешь Сахраван, чтобы не понимать, во что ты возвращаешься.
Там женщина — не партнер. Не собеседник. Не носитель власти. Там женщина — либо украшение, либо домашний скот.
Он говорил так, будто читал лекцию по нравам соседнего государства, и от этого слова резали сильнее.
— И мне интересно, — продолжил он, — кем ты собираешься быть там на этот раз.
Маркизой из Эстромара? Или воспоминанием юного вилиахдада, которое удобно использовать?
Эльвисса сжала губы.
— Я умею вести переговоры в любых условиях.
— Я знаю, — кивнул он. — Именно поэтому ты мне и нужна.
Пауза.
— Но умение выживать не равно отсутствию цены, которую придется заплатить.
Он посмотрел на нее прямо.
— Ты готова стать женщиной, которой нельзя говорить первой? Которой нельзя сидеть там, где она хочет? Которую будут слушать только до тех пор, пока это удобно ее хозяину?
Он наклонил голову, голос стал ниже.
— Ты уверена, что он ждет именно тебя, настоящую, а не ту версию, которой ты была несколько лет назад?
Эльвисса медленно проговорила.
— Ты говоришь как человек, который чего-то боится.
Крейнар усмехнулся, коротко, без веселья.
— Я говорю как человек, который знает, что такое сила. И что делают с женщиной, когда мужчина перестает в ней нуждаться.
Он подошел ближе, но остановился в шаге.
— Я не запрещаю тебе ехать. Не читаю нотаций. И не пытаюсь удержать.
Пауза.
— Я просто хочу, чтобы ты понимала: если ты там оступишься — виновата будешь ты. Но расплачиваться придется мне.
Император отвернулся к окну.
— Знаешь, когда шахиншах смотрит на тебя, — добавил он уже тише, — он видит только женщину, которую желает. А когда смотрю я, то вижу еще и человека, которого не хочу потерять.
Он замолчал.
— Возвращайся вовремя, Эльвисса, — сказал он наконец. — И не заставляй меня проверять, насколько далеко я готов зайти, если тебя попробуют там оставить.
Он не обернулся. Но в этой фразе было достаточно, чтобы стало ясно: это была не угроза,
а предел его самообладания.