Эльвисса сделала шаг к двери.
— Я обязательно вернусь, — сказала она.
Крейнар не ответил. И маркиза шагнула через порог.
И только когда дверь закрылась, плавно, без звука, он позволил себе ударить кулаком в стену. Глухо и отчаянно, как человек, которого разрывает невозможное к осознанию запретное чувство.
**
Прием был устроен в Верхнем дворце — там, где архитектура Сахравана говорила не о роскоши, а о вечности. Высокие залы поднимались уступами, колонны были покрыты рельефами огня и крылатых знаков Ашрадара, а стены — отполированы до такого блеска, что свет факелов и чаш с живым пламенем дробился и отражался, словно само пространство дышало жаром.
Воздух пах смолами, шафраном и чем-то сухим, минеральным — запахом священного огня, который никогда не гас в этом дворце. В центре зала, на возвышении, горел алтарный очаг: пламя было чистым, без дыма, и жрецы Ашрадара следили за ним так же внимательно, как другие народы следят за тронами.
Аразин вошел без спешки.
На нем не было тяжелых регалий — только длинное одеяние цвета темного золота, перехваченное поясом, и знак шахиншаха на груди: стилизованное солнце над огнем. Он шел легко, с той уверенностью, которая не нуждается в подтверждении. Его красота не была мягкой — она была выточенной, строгой, почти жестокой: темные глаза, прямая линия носа, спокойный рот, привыкший приказывать, а не просить. Он выглядел именно так, как должен выглядеть человек, уверенный, что боги — на его стороне.
Делегацию Эстромара встретили с безупречной вежливостью. Поклоны были выверены, дистанции соблюдены, переводчики говорили тихо и точно. Все происходило по канону — но без тепла. Сахраван не любил притворного гостеприимства; здесь уважали силу и ясность намерений.
Музыка была негромкой: низкие струнные, редкий удар барабана, протяжные, почти молитвенные интонации. Женщин в зале было немного, и они держались в тени колонн, опустив взгляды. Их присутствие не подчеркивалось, как и их значение. Это был мир, где место женщины определялось не талантом и не волей, а дозволением мужчины.
И все же, когда Аразин сел на свое место, его взгляд — спокойный, внимательный — на мгновение задержался на Эльвиссе. Ни жеста, ни изменения выражения лица. Но пауза была достаточно длинной, чтобы ее почувствовали те, кто умел читать между строк.
По обычаю Ашрадара, перед началом приема был произнесен краткий обряд очищения: жрец вознес руки к огню, произнес слова о правде, порядке и долге перед светом. Гости молчали. Огонь трепетал, отражаясь в металле чаш и глазах присутствующих.
И только после этого начался прием.
Блюда подавались медленно, с соблюдением положенных ритуалов. Вино было крепким, темным, с пряным послевкусием. Разговоры велись сдержанно, через переводчиков, но под внешней гладью чувствовалось напряжение — древний спор границ, старые счеты, новая расстановка сил.
Аразин держался безупречно: внимательный, холодный, вежливый хозяин. Ни одного лишнего слова. Ни одного жеста, который можно было бы истолковать как слабость. Он был шахиншахом — и напоминал об этом всем своим присутствием.
И все же, всякий раз, когда его взгляд скользил по залу и снова возвращался к Эльвиссе, в этом было что-то, что не имело отношения ни к протоколу, ни к религии, ни к дипломатии.
Сахраван принимал Эстромар официально. Но огонь помнил больше, чем позволяли слова.
**
Вечер в Сахраване опускался иначе, чем в Эстромаре. Свет не гас — он густел, становился янтарным, теплым, будто сам воздух впитывал в себя остатки дня.
Когда в покои Эльвиссы вошел евнух, шаги его были бесшумны, а голос — низок и почтителен.
— Шахиншах, чье слово подобно огню, который не гаснет, — произнес он на мирхадже, не поднимая глаз, — желает видеть Вас.
Он сделал короткую паузу.
— И просит прийти не как официальную гостью, а как ту, чье присутствие он долго ждал.
Эльвисса ответила сразу, тоже на языке Сахравана.
— Я приду.
Ее провели без лишних слов, по коридорам, где стены хранили тепло дня, а светильники отбрасывали мягкие тени. Двери покоев шахиншаха распахнулись без скрипа.
Он был один.
Аразин стоял у окна, в простом темном одеянии, без регалий. Когда она вошла, он повернулся сразу, как в пируэте танца, и в этом движении не было ни резкости, ни торжественности. Только внимание.
Он тихо сказал что-то евнуху, на мирхадже, и двери закрылись. Мягко. Окончательно.
— Если ты передумаешь, — сказал он сразу, — ты скажешь. И уйдешь.