Он не сделал шага навстречу.
— Я не хочу, чтобы ты осталась здесь из долга. Или из воспоминаний.
Эльвисса смотрела на него долго, решаясь…
— Я здесь потому, что хочу быть, — наконец ответила она.
Только тогда Аразин приблизился.
Не резко — медленно, оставляя ей пространство, позволяя отступить, если понадобится. Его рука поднялась не сразу; он коснулся ее щеки тыльной стороной пальцев — едва, словно проверяя, не исчезнет ли она от прикосновения.
— Так? — спросил он тихо.
Она кивнула.
Поцелуй был осторожным. Не требовательным, не спешащим. Он отстранялся после каждого касания, смотрел ей в глаза, словно спрашивая разрешения снова, и только потом возвращался, углубляя движение, но не меняя темпа.
В этом не было спешки. Не было жажды доказать. Только узнавание — знакомого дыхания, линии губ, тепла, которое не пугало.
Каждый его жест был вопросом. Ответом был ее выбор: уйти или остаться.
Когда Аразин обнял ее, то не прижал с силой. Он держал так, чтобы она могла выйти из этих объятий в любой момент. Его ладонь легла на ее спину, поддерживая, а не удерживая.
— Скажи, если станет слишком, — прошептал он у ее виска. — Я остановлюсь.
Она не сказала. Она осталась. И в этом молчании было больше согласия, чем в любых словах.
Сахраван с его законами, запретами и тенью гаремов остался за закрытой дверью. Здесь не было шахиншаха и маркизы. Только мужчина и женщина, которые слишком долго ждали возможности быть нежными, и не боялись этой нежности.
Огонь в светильнике колебался, но не гас.
Он целовал ее так, будто боялся спугнуть — не тело, а доверие. Медленно, внимательно, словно запоминал каждую реакцию: как меняется дыхание, как пальцы цепляются за ткань его одежды, как она отвечает — сначала осторожно, потом все увереннее.
— Ты… — прошептал Аразин, прикасаясь губами к ее виску, — ты прекрасна так, как не может быть ни одна женщина, даже созданная для трона.
Он говорил тихо, не отрываясь от нее.
— Ты живая. Настоящая. И потому опасная.
Его ладони были теплыми, бережными. Он не торопился, будто сам не верил, что ему позволено так прикасаться — без приказа, без долга, без страха. Каждый раз, когда ее дыхание сбивалось, он останавливался, смотрел ей в лицо, спрашивая взглядом: все ли так.
— Скажи, если нет, — повторял Аразин. — Я не хочу брать. Я хочу, чтобы ты была со мной по своей воле.
Она была. В этой близости не было захвата или силы — только медленное растворение, будто они долго шли к одному и тому же месту с разных сторон и наконец совпали. Он шептал ей слова, которые не предназначались для слуха других:
— Ты — мой свет в огне.
— Ты — та, ради кого я готов забыть, кем должен быть.
— Я так долго ждал тебя… не как шахиншах. Как мужчина.
Когда все закончилось, он еще долго не отпускал ее. Не двигался. Просто держал, словно боялся, что она исчезнет, стоит разжать пальцы.
— Останься, — сказал он негромко. — Хотя бы эту ночь.
Не как просьбу владыки. Как желание человека, который не хочет после того, что случилось, просыпаться один.
Эльвисса не ответила сразу. Она просто устроилась ближе, положив голову ему на плечо.
— Я останусь, — сказала она тихо.
И впервые в жизни она засыпала не настороженно, не в одиночестве, не думая о завтрашнем дне. Она засыпала в объятиях любимого мужчины. Спокойно, глубоко, так, как засыпают только те, кто чувствует себя в безопасности.
Аразин еще долго не мог заснуть. Он смотрел в потолок, слушал ее дыхание и знал:
что бы ни случилось дальше —эта ночь уже стала частью его судьбы.
**
На следующее утро Эльвисса проснулась не сразу. Сначала почувствовала свет сквозь веки, потом — спокойствие, редкое и непривычное. Когда она открыла глаза, Аразин уже был рядом. Он стоял у окна, одетый легко, по-утреннему: свободная светлая одежда, распущенные волосы, без знаков власти. Сейчас в нем не было шахиншаха — только мужчина, который ждал, когда она проснется.
Он улыбнулся — просто, без торжественности — и подошел ближе.
— Доброе утро, огонь моих очей.
На столе у стены лежало платье — легкое, из тонкой ткани, цвета утреннего песка, с мягкими складками и открытой линией плеч. Национальное, сахраванское, предназначенное не для двора, а для дома.
— Позволишь? — спросил он, показывая на платье.
Она кивнула.
Он помог ей одеться без спешки, без поспешных движений, будто каждый жест имел значение. Поправил ткань на плечах, провел пальцами по рукаву, проверяя, удобно ли. Это было не про обладание — про заботу.
В соседней комнате уже ждал завтрак. Низкий стол, теплый хлеб, фрукты, мед, пряные соусы, чашки с крепким кофе и сладковатым, темным напитком из зерен, который в Сахраване пили по утрам. Аразин сидел напротив, наблюдая, как она ест, и не торопил разговором.