Когда она отодвинула чашку, он встал.
— Подожди, — сказал шахиншах и вышел в соседнюю комнату.
Вернулся он с ларцом — из темного дерева, с тонкой резьбой. Поставил его перед ней, не открывая.
— По обычаям Сахравана, — произнес он, — когда мужчина проводит первую ночь с женщиной, которую любит, он делает ей дар. Не для демонстрации. Для смысла.
Потом открыл ларец. Внутри лежала диадема — золото, тонко изогнутое, усыпанное крупными камнями светло-зеленого оттенка. Камни ловили свет так, что казались живыми. Цвет был подобран безошибочно — под ее глаза.
Аразин посмотрел на нее вопросительно.
— Надень.
Она подняла диадему, на мгновение задержав дыхание, и надела. Он шагнул ближе, внимательно, почти благоговейно рассматривая, как она смотрится. Потом взял ее руки и с почтением по очереди поцеловал костяшки пальцев. Потом осторожно снял украшение и вернул его в ларец.
— В наших традициях важно, что именно дарят, — продолжил он. — Диадема означает не власть и не право.
Он коснулся ладонью своей груди.
— Это значит: отныне я принадлежу тебе душой.
Пальцы скользнули ниже, чуть ниже пояса. Жест был кратким, символическим, без двусмысленности.
— Телом.
И наконец он легко коснулся своего лба.
— И разумом.
Он на мгновение перенес руку к огню светильника, который еще тлел с ночи.
— В Ашрадаре сказано: огонь не связывает цепями. Он выбирает и хранит.
Он посмотрел на нее прямо.
— Я выбрал.
В его голосе не было клятвы, произнесенной вслух. Но было то, что в Сахраване ценили выше слов: осознанное признание, хоть и сделанное без свидетелей.
Эльвисса посмотрела на диадему, полюбовавшись ее видом, а затем подняла глаза.
— А если дарят ожерелье из жемчуга… — спросила она негромко. — Что это значит?
Аразин удивился, искренне. На мгновение даже растеряно улыбнулся.
— Жемчуг сам по себе ничего не значит, — ответил он. — Это просто ценность. Камень без огня.
Он чуть подумал и добавил:
— Но ожерелье… да, у него есть смысл.
Он говорил спокойно, без тени неловкости, как о давно установившемся правиле.
— Такой дар означает, что мужчина готов взять на себя ответственность за последствия того, что случилось. Но выбор оставляет за женщиной.
Он развел ладони, перечисляя:
— Она может войти в его гарем.
— Может остаться свободной, но, если понесет и родит, передать ребенка в семью отца.
— Может сделать вид, что ничего не было. И это тоже будет принято.
Эльвисса молчала.
— Обычно так поступают, — продолжил он, — когда мужчина не уверен в чувствах женщины. Или не уверен, что она хочет остаться с ним, стать частью его рода.
Короткая пауза.
— Это дар выбора. И принятия любого решения.
Он посмотрел на диадему.
— Дарят ожерелья редко. И без особой радости. Потому что это всегда про сомнение. А не про взаимную любовь.
Аразин некоторое время смотрел на нее, внимательно, без улыбки, словно примерял решение к реальности, а не к желанию.
— Когда ты должна уехать? — спросил он.
— Через десять дней, — ответила Эльвисса. — Таков срок.
Он кивнул, будто и ожидал этого.
— Тогда у тебя есть десять дней, — сказал он. — Или возможность не возвращаться.
Она подняла на него взгляд.
— Не возвращаться?
— Да, — ответил он просто. — Я видел, как он смотрит на тебя.
Он не уточнил, о ком говорит — это было не нужно.
— Не тогда, когда должен. А тогда, когда уверен, что за ним не наблюдают.
Аразин говорил тихо, без резкости, но в голосе звучала твердость.
— Это темный взгляд. Нехороший.
Он покачал головой.
— Так не смотрят старшие братья на младших сестер. Так смотрят люди, которые путают власть с правом.
Эльвисса молчала.
— Тебе опасно жить рядом с таким человеком, — продолжил он. — Даже если он называет это заботой. Даже если он говорит о долге и семье.
Он накрыл ее ладонь своей.
— Я сделаю все, чтобы ты была в безопасности. И счастлива.
Пауза.
— Я готов выполнить то, что обещал.
Она удивилась.
— Ты о… гареме?
— Да, — ответил Аразин. — Я уберу всех, от шахбану до последней гульбану.
Он говорил об этом без жестокости, без пренебрежения.
— Все вернутся в свои семьи. С достойной компенсацией. Никто не будет унижен или забыт.
Он посмотрел ей в глаза.
— Ты будешь моей единственной женой.
Слова прозвучали спокойно, как решение, принятое давно.
Эльвисса выдохнула.
— Но у тебя есть дети…