Он не дал ей закончить.
— В Сахраване признанные дети всегда остаются с отцом, — сказал он. — Это не твоя забота. Они не принесут ненужных хлопот.
Короткая пауза.
— А наследниками трона я объявлю только тех детей, что будут рождены тобой.
Она смотрела на него долго, будто пытаясь понять, где заканчивается чувство и начинается политика.
— Ты говоришь так, словно все уже решено, — сказала она.
Аразин открыто улыбнулся — впервые за весь разговор.
— Я говорю так, потому что знаю, чего хочу, — ответил он. — А решение, Эльвисса, — всегда будет твоим.
Эльвисса долго молчала. Не потому, что не знала ответа — потому, что он был слишком тяжелым, чтобы произнести сразу.
Она подняла на Аразина взгляд — открытый, без защиты, таким он видел ее редко.
— Всем сердцем, — сказала она наконец тихо, — я хотела бы остаться.
Пауза.
— Стать твоей законной женой. Идти с тобой всю жизнь — не как гостья, не как тень, а как часть тебя.
Он не перебил. Даже не пошевелился.
— Но я не выживу в Сахраване, — продолжила она. — Ни по злой воле, ни по неосторожности просто потому, что я такая, какая есть.
Она слабо улыбнулась.
— Я слишком часто говорю. Слишком прямо думаю. Слишком свободно дышу. Слишком настаиваю на своем мнении.
Ее голос оставался ровным, но в нем звучала усталость человека, который слишком хорошо знает цену ошибке.
— Я буду нарушать законы Вашей веры. Иногда — не замечая. Иногда — потому, что не смогу иначе.
Она покачала головой.
— И однажды наступит день, когда даже твоей власти не хватит, чтобы меня спасти.
Она произнесла это спокойно, без упрека, без драматизма.
— Очищающий огонь Сахравана, — сказала она. — Я знаю, как он работает. Он не спрашивает, кого любили и кого берегли. Он спрашивает только, была ли женщина послушной, знала ли свое место.
Эльвисса протянула руку и коснулась его груди — там, где он раньше показывал сердце.
— Я не боюсь умереть, Аразин.
Пауза.
— Я боюсь стать причиной того, что ты будешь вынужден выбирать между мной и тем, во что веришь.
Она убрала руку.
— И, если я люблю тебя по-настоящему, — сказала она тише, — я не могу потребовать от тебя этого выбора.
Слова повисли между ними — не как отказ, а как признание факта, от которого не спасет ни власть, ни огонь.
Аразин выслушал ее до конца, не перебивая, не отводя взгляда. Когда она замолчала, он некоторое время просто стоял рядом, словно позволяя словам улечься — не в уме, а глубже.
— Я понимаю, — сказал он наконец.
Голос был тихим, но в нем не было покорности.
— Разумом — понимаю.
Он медленно покачал головой.
— Но мое сердце с этим не согласно. И не будет согласно, сколько бы доводов ты ни приводила.
Он усмехнулся коротко, почти горько.
— Ты, как всегда, права. И именно поэтому это так невыносимо.
Аразин сделал шаг к ней, взял ее ладони в свои — не сжимая, не удерживая, просто соединяя.
— Если нам отведено всего десять дней, — продолжил он, — я не хочу тратить ни один из них на споры с судьбой.
Пауза.
— Я хочу прожить их с тобой.
Он посмотрел ей в глаза прямо, открыто, без власти и без требований.
— Останься со мной на это время. Не как гостья. Не как дипломат. Как женщина, которую я люблю.
Его пальцы чуть дрогнули.
— Не покидай меня эти десять дней, — сказал он тише. — Пусть мир подождет. Пусть огонь, законы и страхи подождут.
Он наклонил голову, коснувшись ее лба своим.
— Позволь мне хотя бы это.
В его просьбе не было отчаяния. Только спокойная, упрямая надежда человека, который знает, что большего он просить не может, но очень хочет чуда.
**
Ночь была теплой и тихой — такой, какой бывает только прощальная ночь, когда мир словно нарочно замирает, давая двоим время договорить то, что словами уже невозможно.
Они не зажигали много огней. Достаточно было одного — живого пламени в глубине покоев, которое отражалось в золоте и камне, делая тени мягкими. Сахраван дышал за стенами дворца, но здесь все было сжато до одного пространства, где существовали только они.
Аразин смотрел на Эльвиссу долго, почти без движения, будто хотел запомнить не черты — их он знал наизусть, — а само ощущение ее присутствия. То, как она стоит, как держит голову, как в этом молчании уже кроется прощание.
Он подошел первым, но не спешил. Его ладони легли на ее плечи, не удерживая, а будто спрашивая — здесь ли она еще, не ускользнула ли раньше времени. Она подняла руки и коснулась его лица, провела пальцами по линии скул, по губам — так бережно, как делают тогда, когда боятся, что касание может стать последним.
Поцелуй был глубоким, теплым, лишенным той осторожности, что была раньше. Не потому, что исчез страх, а потому, что исчезла необходимость себя сдерживать. Они целовались так, как целуются люди, которым больше нечего доказывать, только быть рядом, пока можно.