Он не улыбался. Не делал намеков. Просто констатировал.
Эльвисса молчала несколько секунд.
— Благодарю, — сказала она наконец. — За откровенность.
Это было все.
Она поднялась, поблагодарила его так же корректно, как вошла, и вышла из кабинета.
Дверь закрылась за ней без звука.
**
Аразину,
шахиншаху Сахравана
Я должна сообщить тебе одну вещь, и сказать ее прямо.
Я понимаю, какое место в вере и законах твоей страны занимает рождение детей.
Я знаю, что для Ашрадара сам акт близости неотделим от зачатия, что именно в этом — его смысл и оправдание.
И потому я не имею права принимать от тебя то, что не могу вернуть.
Я не способна дать тебе наследника.
Ни сейчас, ни когда-либо.
Значит, продолжая наше общение, я буду не женщиной, а нарушением — твоих традиций, твоей веры, твоей ответственности перед народом и огнем, которому ты служишь.
Я не позволю тебе ради меня идти против того, что составляет основу твоей власти и твоей совести.
И не позволю себе быть причиной твоего греха.
Поэтому я считаю правильным прекратить наше общение.
Не из равнодушия.
И не потому, что то, что было между нами, было ошибкой.
А потому, что я уважаю тебя слишком сильно, чтобы оставаться рядом, зная, что сама моя близость лишена того смысла, который для тебя священен.
Эльвисса Фроствальд
**
Он ответил почти сразу. Неофициально. Не через канцелярию. Его почерк был тем же — уверенным, широким, будто слова несли вес вместе с рукой, что их писала.
Эльвиссе,
той, чье имя я храню в огне
Ты говоришь со мной так, будто я — жрец Ашрадара, а не человек.
Так, будто мое сердце — свод законов, а не плоть и кровь.
Да, ты права: в Ашрадаре зачатие — не случайность и не побочный дар.
Огонь принимает союз мужчины и женщины лишь тогда, когда из него может родиться жизнь.
Так учили меня. Так учили моего отца. Так я учу других.
Но ты ошибаешься в одном.
Ты думаешь, что, принимая тебя, я нарушаю веру.
Нет.
Я нарушаю порядок, и делаю это сознательно.
Огонь судит не по телу, а по намерению.
А мое намерение к тебе было и остается чистым.
Ты говоришь, что не можешь дать мне наследника.
Это горько. Я не стану притворяться, будто это не имеет значения.
Но ты — не пустота вместо сына.
Ты — женщина, рядом с которой я впервые чувствовал себя не шахиншахом, а живым.
Ты предлагаешь прекратить общение, потому что считаешь себя нарушением.
Я принимаю твою честность — но не принимаю твое решение.
Если ты уйдешь, это будет не потому, что ты недостойна моей страны.
А потому, что ты выбрала долг выше нас.
Я не стану удерживать тебя силой.
И не стану унижать тебя просьбами, которые противоречат твоим убеждениям.
Но знай:
ты всегда будешь желанной в Сахраване.
Не как мать моих детей.
А как женщина, которую я любил — и люблю — по своей воле.
Если ты однажды вернешься —
я приму тебя без условий.
Если нет —
огонь будет помнить твое имя, даже если я останусь с ним один.
Аразин
Глава 27.
Кабинет маркизы был завален бумагами. Не в беспорядке, а в системе, понятной только ей одной: стопки отчетов по родам, таблицы доходов, пометки на полях быстрым, острым почерком. Крейнар просил выверить налоговые отчеты знатнейших семейств быстро и негласно, и Эльвисса работала так, как умела — без пауз, без жалоб, без иллюзий.
Она как раз дочитывала свод по одному из древнейших домов, когда дверь открылась без обычного предупреждения.
Секретарь вошел почти бегом.
— Миледи… прошу прощения. Верховный жрец просит принять. Срочно.
Эльвисса медленно отложила перо.
Недовольство было не показное, не резкое, а холодное. Из тех, что не требуют слов.
— Верховный жрец, — повторила она. — Вот как.
Она на мгновение прикрыла глаза, собирая мысли, затем кивнула:
— Пусть войдет.
Секретарь исчез так же быстро, как появился.
Через несколько мгновений в кабинет вошел мужчина в темных одеждах, лишенных украшений, но безупречно скроенных из дорогой ткани. Возраст его был трудно определить: лицо сухое, внимательное, взгляд — прямой, без подобострастия и без вызова. Так смотрят люди, привыкшие говорить с императорами от имени богов.
— Маркиза Фроствальд, — произнес он, склоняя голову ровно настолько, сколько требовал протокол. — Благодарю, что приняли.