Он продолжил, не повышая голоса:
— Потом — Ваша болезнь. Долгие дни в покоях императора. Не в собственной резиденции. Не под надзором двора. А там, куда доступ имели единицы.
Еще одна пауза.
— Затем — Ваше отсутствие. Две недели в Сахраване.
Он посмотрел на нее внимательно.
— И то, как в эти дни вел себя император. Его резкость на советах. Его нетерпимость. Его почти открытое раздражение при любом упоминании Вашего имени — и при любом его отсутствии.
Жрец сложил руки.
— Люди складывают это вместе, миледи. Танец. Болезнь. Близость. Отсутствие. И ревность, которую трудно скрыть, когда человек привык повелевать всем.
Он произнес последнюю фразу тише:
— А потом появляются слухи. Не как обвинение. Как объяснение. Потому что людям всегда нужно объяснение тому, что они видят.
Жрец посмотрел на нее пристально.
— Брак императора и рождение детей — самый простой способ заставить подобные разговоры умереть.
Он добавил ровно:
— Без суда. Без указов. Без публичных опровержений, которые лишь придают слухам вес.
Он замолчал.
— Вот это я и имею в виду.
Эльвисса выпрямилась.
— То есть, — произнесла она отчетливо, — Вы хотите сказать, что считаете меня любовницей императора?
Она сделала паузу, не отводя взгляда.
— Женщиной, совершающей смертельный грех.
Голос ее оставался ровным, но слова резали.
— По законам Эстромара связь с близким родственником карается повешеньем. Для женщины.
Она посмотрела в сторону.
— От мужчины в такой ситуации требуется лишь покаяние.
Еще пауза. Она вернула глаза на жреца.
— Вы мне угрожаете?
Он ответил не сразу. Когда заговорил, в его тоне не было ни оправдания, ни нажима.
— Я ничего о Вас не думаю, миледи.
Он сказал это спокойно.
— Я лишь слышу то, что говорят другие.
Он сложил руки.
— Пока это разговоры. Пока — пересуды. Пока — шепот. Но до официальной подачи соответствующего запроса Вас отделяет только случайность.
Он посмотрел на нее внимательно.
— У Вас много врагов. И рано или поздно кто-то сочтет, что выгода перевешивает страх.
Жрец сделал короткую паузу.
— Тогда дело перейдет в руки церкви.
Он добавил уже тише, без угрозы — как констатацию:
— И в таком случае даже император не сможет Вас спасти.
Верховный жрец чуть склонил голову — жест был почти человеческим, лишенным официоза.
— Я говорю Вам это не как судья и не как обвинитель, — произнес он. — Я говорю это как друг.
Он сделал паузу, позволяя словам лечь.
— Друг не всегда приносит утешение, миледи. Иногда — предупреждение. Пока еще есть время выбирать, а не оправдываться.
Эльвисса несколько мгновений молчала, глядя на поверхность кофе, словно в ней можно было увидеть варианты будущего.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Я подумаю, что можно сделать.
Верховный жрец кивнул, будто иного ответа и не ожидал.
— Вот и славно.
Он допил кофе без спешки, поднялся, вновь склонил голову — уже формально — и направился к выходу. Дверь закрылась за ним тихо, почти почтительно.
Эльвисса осталась одна.
Она не сразу села за бумаги. Некоторое время стояла неподвижно, затем нажала на звонок.
Секретарь появился быстро.
— Запишите меня на прием к Его Величеству, — сказала она. — По личному вопросу.
Пауза.
— Как можно скорее.
— Будет сделано, миледи.
Когда дверь снова закрылась, Эльвисса наконец вернулась к столу, но взгляд ее уже скользил по строчкам, не задерживаясь ни на одной. Мысли ушли далеко вперед, туда, где решения перестают быть безопасными.
Секретарь вернулся почти сразу, слишком быстро, чтобы это можно было счесть случайным.
— Его Величество готов принять Вас незамедлительно, — сказал он. — Он в библиотеке.
Эльвисса кивнула.
Она вышла, не забрав ни одной папки, ни одной записки — этот разговор не требовал опоры в бумагах. Коридоры дворца тянулись один за другим, и с каждым шагом она выстраивала фразы, отбрасывая их почти сразу. Слишком мягко — не услышит. Слишком жестко — замкнется. Слишком прямо — превратит в вызов.
Не оправдываться. Не обвинять. Говорить так, будто он уже знает половину и ему нужно услышать вторую.
Она повторяла это про себя, как формулу.
Перед дверями библиотеки она остановилась на мгновение — не из колебания, а чтобы собрать лицо. Здесь не было места усталости, гневу или страху. Только ясности.
Страж распахнул двери.
В библиотеке пахло кожей переплетов и старым деревом. Высокие окна пропускали ровный свет, падавший на столы, заставленные книгами и разложенными свитками. Крейнар стоял у одного из стеллажей, держа раскрытый том, но, услышав шаги, обернулся.