— Ты хотела меня видеть, — сказал он.
Это было не вопросом. Эльвисса сделала несколько шагов вперед и остановилась на привычной дистанции.
— Да, — ответила она. — И, прежде чем ты что-то скажешь…
Она сделала короткую паузу, словно проверяя выбранный путь.
— Мне нужно поговорить с тобой о том, что говорят о нас.
Крейнар не изменился в лице, но книга в его руках была закрыта слишком резко.
— Говорят, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Интересно. Кто именно?
— Верховный жрец, — ответила Эльвисса без паузы. — Пришел «как друг». С кофе. И с очень конкретными формулировками.
Она прошла дальше в библиотеку, остановилась у стола, не садясь.
— Ходят слухи, что моя болезнь была не отравлением. Что это был аборт.
Она смотрела на него прямо.
— От тебя.
Тишина в библиотеке стала плотной, почти физической. Крейнар медленно положил книгу на стол. Не глядя.
— Продолжай, — сказал он. Голос был спокойный. Опасно спокойный.
— Что канцлер просто взял вину на себя. Что слуги видели нас спящими в одной комнате. Недопустимо близко.
Она сделала вдох.
— И что по законам Эстромара в такой ситуации женщину ждет виселица. Мужчине достаточно покаяния.
Теперь он посмотрел на нее. Взгляд был жесткий, холодный, сосредоточенный — взгляд человека, который уже считает варианты.
— И что хотел жрец? — спросил он.
— Чтобы я «повлияла» на тебя. Жена. Наследник. Дети. Желательно — поскорее.
Она усмехнулась коротко.
— Как универсальное средство от слухов.
Крейнар медленно прошелся вдоль стеллажей.
— Значит, — сказал он наконец, — церковь решила, что пришло время сунуть нос в мою постель.
— Она решила сунуть мою шею в петлю, — спокойно поправила Эльвисса. — Твое покаяние их устроит. Мое существование — нет.
Он остановился.
— Ты понимаешь, что это чушь.
— Я понимаю, — кивнула она. — Но понимаю и другое: до официального запроса — случайность. У меня много врагов. И у тебя, — она чуть выделила это слово, — репутация человека… не слишком сдержанного в последние месяцы.
Он резко повернулся.
— Ты кого сейчас цитируешь? Лекаря?
— Да, — ответила она. — Он был предельно откровенен.
На мгновение между ними вспыхнуло что-то опасное — не гнев, не ревность, а то холодное напряжение, которое возникает, когда оба слишком много знают друг о друге, но не хотят говорить это вслух.
— Ты боишься? — спросил он.
— Я считаю свои риски, — ответила она. — И впервые за долгое время один из них — смертельный.
Крейнар усмехнулся.
— Думаешь, я позволю?
— Думаю, — сказала она ровно, — что ты не всесилен. Особенно если дело окажется в руках церкви. Особенно если тебе будет что терять.
Он подошел ближе. Слишком близко — но теперь это было осознанно.
— И что ты предлагаешь?
— Я пока ничего не предлагаю, — ответила Эльвисса. — Я пришла предупредить. И понять, собираешься ли ты продолжать вести себя так, будто тебе плевать, что будет со мной.
Его взгляд стал резче.
— Ты действительно считаешь, что мне плевать?
— Я считаю, — сказала она медленно, — что ты привык думать на два шага вперед. А сейчас живешь так, будто шагов нет вообще.
Молчание.
— Если ты решишь жениться и обзавестись детьми, — продолжила она, — это должно быть твое решение. Не вынужденный маневр из-за слухов.
Она сделала паузу.
— И, если ты этого не сделаешь, мне нужно знать, что ты понимаешь, чем я за это заплачу.
Крейнар долго смотрел на нее. Потом тихо рассмеялся — без веселья.
— Значит, вот как. Тебе намекают на казнь, а ты приходишь ко мне…
Он наклонил голову.
— …не с просьбой о защите, а с расчетом последствий.
— Я давно перестала быть девочкой, — ответила Эльвисса.
Он закрыл глаза на секунду. Потом открыл. Потом долго молчал. Не демонстративно — по-настоящему. В этот раз он не ходил по комнате и не играл интонациями. Он считал.
— Нет, — сказал он наконец. — В этот раз я могу и не справиться.
Эльвисса внимательно посмотрела на него.
— Если церковь возьмет дело в свои руки, — продолжил он, — она станет хозяином положения. Полностью.
Он коротко усмехнулся.
— И цена за «снисхождение» будет такой, что я не уверен, готов ли ее платить. Ни за тебя. Ни за империю.
Он поднял на нее взгляд — уже без холода, без ярости. Только с жесткой трезвостью.
— Значит, будем исходить не из того, что я могу, а из того, что нам нужно.