Эльвисса смотрела на него несколько секунд.
— Значит, — произнесла она наконец, — мне придется отсеивать не только по происхождению и характеру, но и по внешности.
— Именно, — подтвердил Крейнар. — Это тоже вопрос государственной безопасности.
— Или личного спокойствия, — заметила она.
Он не стал отрицать.
— Иногда это одно и то же.
Эльвисса склонила голову — не в знак согласия, а как человек, который принял информацию к сведению.
— Я учту это требование, Ваше Величество.
Она снова развернулась.
— И еще, — добавил он ей в спину. — Если какая-то из кандидаток покажется тебе слишком похожей на тебя — не давай объяснений, почему она не подошла.
— Разумеется, — ответила Эльвисса, уже у двери. — В таком вопросе объяснения действительно излишни.
Она вышла, оставив императора одного.
Дверь закрылась.
Крейнар еще несколько секунд стоял неподвижно, глядя на темное дерево, будто ожидал, что она вернется — скажет что-то резкое, неправильное, живое. Этого не случилось.
Он резко развернулся. Со стола полетела тяжелая хрустальная чернильница — ударилась о пол, разлетелась на осколки, черные брызги расползлись по ковру, как пятно крови. Затем следом — золотой бокал. Он, конечно, не разбился, но глухо покатился к стене.
— Проклятье… — вырвалось у него сквозь зубы.
Он провел рукой по лицу, будто стирая выражение, которое не имел права носить император. Пальцы дрожали — от злости, от напряжения, от того, что Эльвисса ушла слишком спокойно.
— Ни капли непохожей, — бросил он в пустоту, уже тише, с горькой насмешкой. —
Будто это что-то меняет.
Он оперся ладонями о стол, наклонился вперед, тяжело дыша. В зеркальной поверхности полированного дерева отражалось его лицо — жесткое, холодное, чужое.
— Если уж гасить слухи… — процедил он. — Значит, гасить все.
Он выпрямился, медленно возвращая себе контроль, и уже равнодушно, без эмоций добавил:
— Даже себя.
В кабинете остался беспорядок — разбитая чернильница, следы ярости, которые он не стал скрывать. Как напоминание, что в этом разговоре он потерял больше, чем позволял себе признать.
Глава 29.
Отбор подходил к концу. Он проходил спокойно, без тех потрясений и скандалов, которых так ждали при дворе. Кандидаток было множество. Дочери древних домов Эстромара, племянницы королей и герцогов соседних держав, воспитанные при дворах, привезенные с рекомендациями, портретами, приданым и тщательно выверенными родословными. Некоторые прибыли с целыми свитами, другие — почти в одиночку, но каждая знала: этот шанс выпадает один раз в поколение.
Отсутствие представительниц Сахравана заметили все. Отсутствие — и его демонстративность. Никто не задал вопрос вслух.
Крейнар вел себя показательно безупречно. Он был вежлив с каждой кандидаткой, одинаково внимателен, одинаково корректен. Танцевал со всеми, с кем полагалось, не сокращая и не удлиняя танцы. Ходил на предусмотренные протоколом свидания — прогулки, беседы, совместные обеды — и выдерживал их до конца, не показывая усталости или раздражения. Он слушал, задавал вопросы, отвечал ровно столько, сколько требовали приличия, и ни разу не позволил себе жеста или взгляда, который можно было бы истолковать как предпочтение или отторжение.
Для двора это выглядело как редкий пример идеального монаршего поведения. Для тех, кто знал его ближе, — как напряженная дисциплина.
Эльвисса вела отбор иначе — жестче и внимательнее. Красота имела значение, и она этого не отрицала. Императрица — не просто украшение для трона, но и не абстрактный символ. Ей предстояло рожать законных наследников, а значит, важны были и внешность, и здоровье, и ум. Эльвисса смотрела на пропорции, на осанку, на взгляд — живой ли он, цепкий ли. Слушала, как кандидатки формулируют мысли, как реагируют на возражения, умеют ли держать паузу, признавать незнание, не теряя достоинства.
Ее интересовали женщины, способные дать империи красивых, умных и здоровых детей — и при этом не перепутать материнство с властью.
Крейнар принимал ее логику без возражений. Он не выбирал самых эффектных. Не тянулся к тем, кто старался понравиться лично ему. Если кандидатка нравилась ему, но вызывала сомнение у Эльвиссы — он безропотно соглашался с ее выводами. Если она отмечала достоинства — он давал этим словам вес.