— Мне не нравятся не они, — продолжил он. — Мне не нравится сама ситуация.
Он сделал глоток и усмехнулся, но без веселья.
— Проклятье императоров Эстромара, — произнес он, будто пробуя слова на вкус. — Знаешь, я всегда считал это красивой легендой. Удобной. Очень романтичной.
Он поднял на нее взгляд — тяжелый, прямой.
— А в моем случае оно отыгрывает в самом мерзком варианте.
Крейнар откинулся в кресле, глухо поставив бокал на стол.
— Любовь невозможна, — сказал он четко. — Ни в браке. Ни вне брака.
Он не стал объяснять. Не стал смягчать формулировку. Именно потому, что объяснение было слишком очевидным — и слишком опасным.
Он снова потянулся к вину.
— Вот и весь выбор, — произнес он тихо. — Не между женщинами. Женщину я уже выбрал. Между формами невозможного.
Слова повисли между ними — не как жалоба и не как признание, а как констатация факта, от которого нельзя отвернуться.
Эльвисса помолчала несколько секунд, затем слегка наклонила голову — жест был учтивый и отстраненный.
— Если сама необходимость брака делает Вас несчастным, — сказала она так, словно обсуждала абстрактный государственный механизм, — отбор можно отменить. Формально. Без скандала. Найдется объяснение.
Крейнар усмехнулся — коротко, без тени юмора.
— Нет, — ответил он сразу. — Тогда церковный суд станет неизбежным.
Он поднял бокал, но не выпил, лишь покрутил его в пальцах.
— Я не могу казнить того, кто подаст жалобу жрецам до того, как она будет передана, — продолжил он, глядя в стол. — А после… — он пожал плечами. — После казнить уже бессмысленно. Процедура начнется. И она не в моих руках.
Он наконец сделал глоток.
— Церковь только этого и ждет, — добавил он. — Повода.
Эльвисса выпрямилась.
— Тогда придется принять иной приоритет, — сказала она тихо. — Счастливый император для империи важнее, чем жизнь одной маркизы.
Слова были выверены. Государственные. Холодные.
Крейнар поднял на нее взгляд резко.
— Нет.
Он поставил бокал на стол с глухим стуком.
— Я — император, — произнес он отчетливо. — Но я не заложник империи.
Он посмотрел на нее прямо, без привычной маски.
— И я не собираюсь прятаться за нее, когда речь идет о тебе.
Вино в его бокале дрогнуло. Тишина между ними снова изменила форму — стала опаснее.
Крейнар говорил уже не торопясь, будто каждое слово вытаскивал из себя с усилием — и потому не хотел тратить их впустую.
— Знаешь… — начал он глухо. — Еще до того, как стал императором, я всерьез думал отправить тебя в монастырь. Не в показательный и удобный. А с самыми жесткими правилами.
Он скривился, будто от боли.
— Чтобы ты не мозолила глаза. Ни мне. Ни другим.
Он сделал глоток, поморщился, но продолжил:
— Тогда мне казалось, что это решение. Убрать источник раздражения. Опасности. Соблазна, если хочешь. Закрыть вопрос раз и навсегда.
Крейнар поднял на нее взгляд.
— А потом ты уехала в Сахраван.
Он замолчал на несколько секунд, не театрально, а так, словно проверял, выдержит ли он продолжение.
— В первый раз. Когда предполагалось, что ты останешься там. «В гареме», —он произнес это слово медленно, будто оно резало язык. — Тогда я чуть не сошел с ума.
Он резко выдохнул.
— Еще немного — и я бы продал все, что у меня было. Земли, дворцы, драгоценности. Нанял бы наемников. Пошел бы тебя отвоевывать. Наплевав на гнев отца. Наплевав на слезы матери. Наплевав на все.
Крейнар оперся локтем о стол, прикрыв глаза ладонью.
— Хорошо, что ты вернулась раньше, — сказал он тише. — Это, наверное, меня и спасло.
Он убрал руку, посмотрел на нее снова — внимательно, долго.
— Хоть и не такой, какой ты была до отъезда.
В этих словах не было упрека. Только констатация потери — и осознание цены, которую уже никто не мог вернуть.
Эльвисса не ответила.
Не потому, что не нашла слов — потому что ни одно из них не подходило. Она не ожидала такой откровенности. Не в этом тоне. Не в этом состоянии. И уж точно не сейчас, когда каждое неосторожное слово могло стать шагом за грань.
Она опустила взгляд на бокал, будто ища в нем паузу. Потом допила — до дна, не останавливаясь.
Крейнар заметил это сразу. Он наклонился вперед и почти машинально наполнил ее бокал снова. Не спрашивая. Не комментируя. Движение было отработанным, слишком уверенным для человека, который уже давно пьет.
Вино тихо плеснуло о стекло.
— Не спеши, — сказал он негромко, хотя именно это сам и делал.
Он откинулся назад, снова поднося бокал к губам.
Молчание между ними стало другим — не острым, а плотным, вязким, как воздух в закрытом помещении. Эльвисса чувствовала, как тепло от вина медленно расползается внутри, притупляя края мыслей.