Крейнар произнес следующее небрежно, так, будто проверял на слух собственную мысль.
— Может, мне тебя казнить?
— А что? — продолжил он, делая глоток. — Объявлю государственным преступником. Найдется формулировка. Их всегда находят. А потом — казню.
Он сказал это без нажима, словно речь шла о рабочем решении. Потом поставил бокал на стол нарочито медленно.
— Я помню, — сказал он вдруг, — Через несколько лет после смерти твоей матери отцу стало легче. Не сразу. Но стало.
Он посмотрел куда-то в сторону, будто видел не комнату, а прошлое.
— Он даже наладил отношения с моей матерью. Несмотря на то, что считал ее убийцей твоей. Никогда вслух не говорил, но я знал — считал.
Крейнар усмехнулся, и в этой усмешке не было ни веселья, ни гордости.
— У них даже родился еще один ребенок. Девочка.
Он сделал короткую паузу.
— Правда, как и все остальные дети моих родителей, она тоже умерла. Быстро.
Он снова посмотрел на Эльвиссу — внимательно, изучающе, слишком трезво для того количества вина, что уже было выпито.
— Видишь? — произнес он тихо. — Даже такие вещи… переживаются. Со временем.
Он снова поднял бокал.
— История умеет закрывать вопросы, — добавил он. — Особенно если ей помогают.
В его голосе не было прямой угрозы. Именно это делало сказанное по-настоящему страшным. Эльвисса подняла на него взгляд. В нем не было ни вызова, ни паники — только усталость человека, которого загнали в угол слишком давно.
— Если это то, чего Вы хотите на самом деле, Ваше Величество, — сказала она тихо и отчетливо, — то казните.
Она не отвела глаз.
— У меня только две просьбы.
Крейнар замер. Бокал так и остался в его руке.
— Первая, — продолжила она, — я должна умереть быстро. И без боли. Не из милосердия — из уважения к тому, что я сделала для империи.
Она сделала паузу — короткую, выверенную.
— Вторая, — ее голос стал чуть жестче, — статья обвинения не должна унижать меня. Ни как маркизу Фроствальд. Ни как женщину. Ни намеком. Ни формулировкой. Ни толкованием.
Она наконец опустила взгляд — не от страха, а потому что сказала все.
— Больше мне просить нечего.
Тишина в комнате стала почти осязаемой. Крейнар медленно поставил бокал на стол. Очень медленно — так, будто это движение давалось ему с усилием.
Он смотрел на нее долго. Не как император. И даже не как брат. Как человек, который только что понял, что перешел черту и услышал ответ, на который не рассчитывал.
Крейнар резко выдохнул, будто только сейчас понял, сколько воздуха держал в груди.
— Прости, — сказал он глухо. — Я сглупил.
Он провел рукой по лицу, не скрывая жеста, и в этом движении было больше усталости, чем раскаяния.
— Даже если забыть все остальное… — продолжил он, уже тише. — Если я сделаю это, с цепи сорвется Сахраван.
Он усмехнулся криво, без радости.
— Все договоренности, которых мы достигли с твоей помощью, рассыплются. Торговля, границы, мир — все потеряет силу в тот же день.
Крейнар поднял на нее взгляд — тяжелый, трезвый, пугающе ясный.
— Я знаю Аразина, — сказал он. — Он не успокоится. Не отступит. Пока один из нас не умрет.
Он сделал паузу, затем равнодушно добавил:
— И я не уверен, что это буду не я.
Крейнар откинулся в кресле и несколько секунд смотрел в потолок, будто собирая остатки самообладания. Потом снова перевел взгляд на нее — уже без прежней бравады, но и без просьбы.
— Ты умная, — сказал он устало. — Придумай что-нибудь другое.
И снова потянулся к бокалу.
— Идея с браком оказалась неработающей. Я… — он запнулся на мгновение, словно это слово давалось тяжелее всего, — переоценил свои силы.
Он сделал глоток, поморщился.
— Я думал, что смогу. Что выдержу. Что сумею пройти это до конца, как полагается императору.
Он покачал головой.
— Оказалось, нет.
Крейнар посмотрел на Эльвиссу так, как смотрят на последнюю карту на столе.
— Церковь давит. Совет ждет. Время работает против нас.
Он сделал паузу.
— А я не готов сломаться окончательно ради политической процедуры.
В его голосе не было приказа — только раздраженная, опасная откровенность.
— Так что давай, — добавил он тише. — Предложи иной выход. Такой, при котором мы оба еще сможем дышать.
Эльвисса не ответила сразу. Она держала бокал в пальцах, позволяя паузе растянуться — не как приему, а как необходимости. Слова требовали точности, а не скорости.
— Отбор я отменю, — сказала она наконец. — Полностью.
Голос был ровным, почти сухим.
— Объявим, что процедура признана несостоявшейся. Формулировку я возьму на себя.