Она сжала пальцы, затем продолжила писать.
Аразин. Ему тоже будет больно. Но иначе. Он — восточный владыка, воспитанный в вере Ашрадар, где огонь очищает, а утрата, пришедшая через пламя, считается знаком судьбы, а не позором. Для него смерть в огне — это не исчезновение. Это переход. Завершение круга.
Он сможет оплакать. Смириться. Продолжить править.
Если она просто исчезнет — он будет искать. Если ее казнят — он поднимет войну.
Если она «умрет» в огне — он примет это как волю высших сил.
Она выбрала это не ради себя.
Ради брата — чтобы прекратить его преступную привязанность, пока она не уничтожила его трон и разум.
Ради Аразина — чтобы дать ему возможность жить дальше, а не превратить любовь в повод для резни.
Ради империи — потому что кто-то всегда платит за устойчивость мира.
Она — умеет платить.
Эльвисса отложила перо, перечитала список еще раз и аккуратно сложила листы. Поднесла их к пламени свечи, чтобы не оставлять следов.
Плана было достаточно, чтобы умереть. И достаточно, чтобы кто-то другой — под другим именем — выжил. Она подняла взгляд к окну.
Ни сожаления. Ни истерики. Только ясное понимание: иногда единственный способ спасти будущее — исчезнуть из него.
**
День выдался ветреным, море держалось неровно, с длинной зыбью, опасной именно для прибрежного фарватера. Корабль был небольшим, служебным, из тех, что ходят между портами без лишней помпы. На борту — офицеры флота, матросы, несколько чиновников и она.
Маркиза стояла у борта открытой палубы, в дорожном плаще, без знаков отличия. Формально — инспекционная поездка: проверка состояния причалов и маяков. Ничего необычного, ничего, что могло бы вызвать вопросы.
Огонь начался снизу. Не сразу, сначала запах: густой, маслянистый, слишком резкий, чтобы его спутать с кухней или лампами. Затем хлопок, не взрыв, а именно хлопок — как если бы пламя внезапно нашло сразу несколько очагов.
Корабль еще шел. Паруса были подняты, ветер усиливался.
Маркиза находилась на средней палубе, у надстройки. Те, кто позже давал показания, вспоминали это одинаково: она стояла неподвижно, глядя не на море, а на разгорающееся пламя. Как будто оценивала.
Команда отреагировала быстро — слишком быстро для обычного торгового судна.
Крики, бег, ведра — все это было, но движения людей выдавали другое: они не пытались спасти корабль, они разыгрывали спасение.
Огонь пошел вверх. Канаты занялись мгновенно. Смола вспыхивала, как сухая трава. Доски трескались, выбрасывая искры. Маркиза сделала несколько шагов назад — именно так, как и должен был поступить человек, оказавшийся отрезанным от кормы. Пламя отрезало путь, дым заволок пространство, и в этом дыму она исчезла из поля зрения большинства.
Офицер крикнул ее имя. Ответа не последовало. Через минуту, даже меньше, произошел главный момент.
Кто-то из матросов увидел, как она оказалась у борта. Плащ был уже охвачен огнем, ткань горела ярко, неправдоподобно быстро. Она сделала шаг, и пламя сомкнулось вокруг фигуры.
Ее крик заглушил треск горящего дерева. Это был именно крик боли — резкий, человеческий, не рассчитанный. Те, кто его слышал, потом не могли забыть.
Она упала. Не за борт — на палубу. Огонь накрыл ее целиком.
Кто-то дернулся было к ней, но капитан заорал так, что его услышали даже внизу:
— Назад! Уже поздно!
Пламя бушевало. Доски рушились. Ограждения падали. Через несколько минут палуба в том месте провалилась. Там, где только что была она, осталась горящая пустота.
Шлюпки спустили в спешке. Люди прыгали, не соблюдая порядок. Корабль уже не спасти было — огонь добрался до трюма.
Когда судно начало крениться, последние свидетели видели только одно: обугленный силуэт, исчезающий вместе с палубой, и языки пламени, уходящие под воду.
Корабль затонул быстро. Море сомкнулось, зашипело, погасив огонь, оставив на поверхности лишь обломки и масляные пятна.
Никто не искал тело. Искать было нечего.
**
Никто не увидел, как за несколько секунд до главного обрушения фигура в огне оказалась у пролома в борту, куда не доходил взгляд.
Никто не знал, что под плащом не было корсета, не было тяжелой ткани, а под обгоревшими слоями — легкая одежда, пропитанная водой заранее.
Никто не увидел, как она ушла под воду — не падая, а ныряя. Глубоко. Ровно. Без паники.
Она плыла под корпусом, под обломками, под пузырями воздуха, которые тянули вверх. Пламя осталось наверху, а под водой было холодно и темно, но это был рабочий холод, знакомый телу.
Она вынырнула далеко — настолько, чтобы ее не связали с гибелью корабля.