Подосадовав на себя за то, что с первой же встречи с Генрихом он невероятно осложнил их отношения и едва сам не запутался, Иоганн пришел к такому выводу: единственный и самый надежный путь проникнуть в душу Генриха — правда. Правда — это самое победоносное, самое неотвратимое на земле.
Вот он хотел рискнуть своей жизнью в боевой операции не потому, что его участие в ней необходимо, а для того только, чтобы в открытой схватке с врагом восстановить душевные силы. На такой риск он, пожалуй, не имеет права. Но если он рискнет жизнью ради того, чтобы обратить Генриха в своего соратника по борьбе, его риск будет оправдан.
Приняв такое решение, Иоганн вынужден был поставить себя в довольно-таки жалкое положение перед Зубовым.
Пришлось покорно принять снисходительное одобрение Зубова, когда тот, услышав, что Иоганн отказывается от участия в операции, заметил:
— Ну и правильно! Чего тебе с нами суетиться? Ты — редкостный экземпляр, обязан свое здоровье сохранять. И нам беречь тебя надо как зеницу ока.
Но от Иоганна не укрылось и то, что Зубов, в глубине души жаждавший быть главарем в предстоящем деле, обрадован его отказом. А обидные, унижающие его слова, — что ж, Зубов, пожалуй, имел на них право: ведь сам же Иоганн рассказал ему, что участие в освобождении из тюрьмы Эльзы и других заключенных Центр счел прямым нарушением дисциплины, недопустимым отклонением от тактики, предписанной ему по роду его деятельности в тылу врага.
И хотя Иоганн понимал, что в данном случае поступает правильно, целесообразно, он был все же удручен и несколько завидовал Зубову, который с отчаянным бесстрашием вольно распоряжается своей жизнью.
Мало того, что Иоганн сам отказался участвовать в боевой операции, — он потребовал, чтобы Зубов освободил от нее и поляка Ярослава Чижевского, которого тот просто обожал за все те качества, какими, кстати сказать, и его самого со столь опасной щедростью наградила природа.
Изящно вежливый, скромно-приветливый, тщательно и даже франтовато одетый, с нежно-женственным лицом и ясными голубыми глазами, Ярослав Чижевский, как бы извиняясь перед Зубовым, говорил ему:
— Мне очень прискорбно, что вы не видели Варшавы. Это изумительно красивый город.
— Что значит «не видел»? — запротестовал Зубов. — А где я сейчас, не в Варшаве, что ли?
— То не Варшава, — грустно говорил Ярослав, — то сейчас горькие развалины.
Зубов не соглашался:
— Фашисты изуродовали Варшаву, а варшавян нет: ведь вы не согласились капитулировать!
— Как было можно! — вздохнул Ярослав.
— Здесь каждый опаленный камень вроде памятника человеческой стойкости.
— То так. Благодарю вас за красивые слова. — И Ярослав наклонил голову с аккуратным пробором.
— Правильные слова сказать нетрудно. А вот драться за них — это другое дело.
— О, вы так добже деретесь за Варшаву, пан Зубов, что я давно уже считаю вас почетным гражданином нашего города.
Зубов сконфузился.
— Ну, такого я еще не заслужил. А вот тебя я бы рекомендовал на будущую мраморную доску героев. — И тут же сердито добавил: — Но только чтобы не посмертно!
— Такой гарантии я вам дать не могу, — улыбнулся Ярослав.
— Обязан, — твердо сказал Зубов.
— А о себе вы можете дать такую гарантию? — коварно осведомился Ярослав.
Зубов обиделся.
— Я лейтенант, а ты гражданский.
— Я поляк, — с гордостью заявил Ярослав. — И если вы, пан лейтенант, падете на польской земле, то знайте — я лягу рядом с вами.
— Значит, позволишь немцам укокошить себя?
— То будет наша с вами совместная ошибка, — усмехнулся Ярослав.
Познакомились они еще зимой, когда Зубов и его боевики спасли юношу от преследовавших его гестаповцев. А гнались за ним потому, что он перекинул через забор, прямо на крыши армейских складов, примыкающих к железнодорожному полотну, самодельные термитные зажигательные пакеты. Люди Зубова доставили обожженного Ярослава Чижевского на одну из явок, оказали ему медицинскую помощь. Узнав, кто его спас, он сказал чопорно-вежливо:
— Я вам глубоко признателен. Мне, право, так совестно за хлопоты, которые я вам причинил.
Зубов заметил, усмехнувшись:
— Ну что вы! Это же пустяки…