— Возможно. И поскольку концепция «каждый человек — мой враг» — главный фокус мышления, убийство ближнего и дальнего не только современно, но и необходимо для сохранения общества…
— Научился креститься обеими руками. Ты бы лучше о бабах, — посоветовал кто-то сиплым голосом.
— Извольте, — согласился баритон. — Тут я видел пожилую фею с развитыми до неприличия, ну прямо как галифе, бедрами. Представьте, отвергла в силу моей расовой неполноценности.
— Ты бы за свои дела попросил звание арийца.
— Я напомнил шефу о своих заслугах, но он в крайне нелюбезных выражениях обещал меня повесить, если я еще хоть раз попробую заикнуться.
— Только правда убивает надежды, — высокопарно заметил баритон. — Оставьте Зубу его заблуждения о себе самом. Пусть живет на благо Германии — нашего великого союзника. Что касается меня, то я никогда не испытывал потребности в высокоморальных поступках и, надеюсь, не испытаю.
— А суд Божий?
— Я рассчитываю, что Всевышний разделяет мою концепцию.
— Ты бы не ножом, а пером зарабатывал. Почему бросил?
— Не бросил, а выгнали. Неосмотрительно осуществил молниеносный способ обогащения. Слишком шумный процесс получился. Возможно, если б отправил в небытие соотечественницу, а не немку, все б и обошлось.
— Сколько тебе дали?
— Смягчили. Я утверждал на суде, что любил старуху бескорыстно. А убийство совершил в состоянии аффекта, вызванного ревностью.
— И долго ты с ней путался?
— Познакомился в цирке, когда выступал в труппе наездников под предводительством Шкуро, а раззнакомился через год-полтора.
— Побатрачил…
— Что ж, постигла судьба Германа из «Пиковой дамы»: ни денег, ни старушки.
Сиплый проговорил задумчиво:
— А все-таки есть в этом какое-то мистическое совпадение… Николая сослали в Тобольск, в нескольких верстах от него село Покровское — родина Гришки Распутина. — Вздохнул: — Эх, Россия!
— Я попрошу! — визгливо вступил тенор. — О государе императоре…
— Брось! — спокойно отпарировал сиплый. — Да не махай кулачишками. Дам по харе так, что потом, как после пластической операции, ни один мужик не узнает бывшего своего барина.
— Узнают! — зловеще пообещал тенор. — Узнают…
— Так тебе немцы и отдадут усадьбу, держи карман шире!
— Господа, — баритон звучал барственно, — вы слишком далеко зашли, вы не имеете права обсуждать планы Германии в отношении бывшей территории России.
— А кто накапает?
— А хоть я, — ответил баритон. — Я. Если, конечно, ты не доложишь раньше.
— Сволочь!
— Именно…
Кто-то рассказал:
— Когда я отбывал срок в Бремене, нас гоняли на работы в оружейные мастерские, а потом, прежде чем пропустить обратно в камеры, просвечивали каждый раз рентгеном: проверяли, не спер ли кто-нибудь инструмент из цеха. А говорят, будто облучение отрицательно отражается на способностях.
— А на черта тебе эти способности?
— Ну, все-таки…
— А я, господа, первое, что сделаю, — закажу щи и расстегай. Ну такой, знаете…
— Ты лучше жри поменьше. Не набирай лишнего веса. Будут кидать с парашютом — ноги переломишь. Со мной был такой один субчик — сразу ногу себе вывернул. Пришлось исцелить — из пистолета.
— Ну и дурак!
— А что? На себе тащить в советскую больницу?
— А ты бы, как хирург, — ножичком!
— Эх ты, мясник!
— Будь спокоен, если попаду тебе в напарники, облегчу бесшумно.
— Если я тебя раньше на стропе не вздерну.
— Ну зачем опять грубости? — умиротворяюще проговорил баритон. — Весна, скоро пасхальные дни.
— А где ты их праздновать будешь?
— Где же еще, как не в российских Рязанях?
— Вот и отволокут тебя в Чека. Будет тебе там Пасха!
— НКВД, — строго поправил тенорок. — Не надо быть такими отсталыми.
— Вызубрил…
— А что ж, с двадцатого года дома не был.
— Ничего, не плачь. Скоро обратно кинут.
Вайс вышел из гаража с надутым баллоном в руках, сел невдалеке от этих людей и внимательно осмотрел баллон, будто искал на нем прокол. Потом прижал баллон к уху и стал сосредоточенно слушать, утекает воздух или нет.
Высокий, тощий, с хрящеватым носом, не оборачиваясь, спросил по-русски:
— Эй, солдат, закурить есть?
Вайс сосредоточенно вертел в руках баллон.
— Хочешь, я сам дам тебе сигарету? — снова спросил шепелявым баритоном долговязый.
Вайс не прерывал своего занятия.
— Да не бойся, ни черта он по-русски не понимает, — сказал коренастый. И спросил по-немецки: — Эй, солдат, сколько времени?