Германский фашизм выпестовали не одни немецкие империалисты - в расчете на дележ добычи им тайно помогали их западные пайщики. В ходе второй мировой войны эти пайщики не раз колебались, боясь упустить момент, когда следует примкнуть к сильнейшему. И только разгром фашистских армий положил конец колебаниям. Но не радость вызвала у них победа, а тревогу. Советская Армия помогла народам оккупированных фашистами стран Европы, сражавшимся в отрядах Сопротивления, изгнать оккупантов с их земли. И теперь эти народы могли продолжать борьбу за социальную свободу.
Так и произошло в странах Восточной Европы - они стали социалистическими. К этому же шли немцы, жившие на освобожденной Советской Армией восточной территории Германии. И на этой территории советские воинские части всячески стремились, чтобы страна быстрее поднялась из развалин и народ ее, идя по избранному им пути, мог начать строить новую Германию.
Вот почему большинство пассажиров так озабоченно и внимательно смотрели в иллюминаторы: самолет летел над Германией, на полях которой поднимались всходы нового урожая - первого после войны хлеба.
Смотрел в теплый от солнца иллюминатор и Александр Белов. На его гимнастерке, как и у молодых пилотов, не было ни орденов, ни медалей. И обмундирование у него было такое же новенькое, как у них. Выбритая голова со следами снятых швов, глубоко ввалившиеся глаза, скорбные морщины у губ, седина у висков - все это невольно вызывало любопытство пассажиров.
По возрасту - фронтовик. Но нет ни одной награды, - значит, штрафник. А может, бывший военнопленный, попавший в концлагерь в самом начале войны?
Когда сидевший рядом полковник осведомился, с какого года Белов на фронте и в каких сражениях участвовал, тот несколько растерялся, потом объяснил:
- Я, собственно, в тылу...
Полковник посмотрел на заметно впавшую грудь Белова и, снисходительно застегивая пуговицу на кармашке его гимнастерки, заметил наставительно:
- Когда бывало туго, то, знаете, всех тыловиков под гребенку - на передний край. И сражались. Многих я сам лично представил к правительственным наградам.
- Да, конечно, - согласился Белов.
- Значит, в фашистских лагерях довелось побывать? - догадливо решил полковник.
- Приходилось...
- И вынесли?
- Выходит, так, - сказал Белов.
Полковник повернулся к нему крутой спиной и больше уже не заводил разговора.
Самолет вошел в облачность. Стало тускло, сумрачно.
Белов посмотрел на спину полковника и сразу вспомнил Зубова, вспомнил, как тот, кряхтя, задрал на своей, такой же широкой спине немецкий китель и попросил:
"А ну, погляди, чего у меня там. Не сильно, а? - И похвастал: - Он меня ранил, но я его не убил, воздержался. Понимаешь, пожалел: уж очень молоденький".
Это было после очередного налета группы Зубова на базу горючего в районе железной дороги. Морщась от боли, но смеясь глазами, Зубов сказал раздумчиво:
"Интересно было бы с карандашиком подсчитать, скольких самолетов-вылетов мы немцев лишили. Просто так, для удовольствия".
А потом перед Беловым возникло лицо Зубова, когда тот, склонившись, выбрасывал из самолета на взлетную полосу свой парашют. Поймав удивленный взгляд Белова, он одобряюще подмигнул ему и даже попытался пожать плечами: мол, ничего не поделаешь, так надо.
Но вот образ Зубова будто растворился, исчез, и Белов увидел другое лицо - запрокинутое, со свисающим на лоб лоскутом кожи. Это было лицо Бруно. И когда взгляд Бруно встретился с его взглядом, полным отчаяния, Бруно слегка повел головой, как бы безмолвно объясняя все то же: так надо.
- Может, закурите? - наклонился к Белову майор-танкист с новенькой золотой звездочкой на кителе. Добавил участливо: - Очевидно, здорово о советском табачке соскучились? - Протянул всю пачку. - Возьмите.
- Спасибо, у меня есть.
- Значит, снабдили в дорогу. - И майор сообщил: - Я сам в плену был, но убежал. Нетяжелое ранение оказалось, как очухался, сразу и убежал. А вот под трибуналом я не был. Чего не было, того не было. - Сказал твердо: - Но если человек кровью вину искупил... Металла на груди у него нет, но, значит, он есть в сердце. Сейчас важно одно: годен человек для дальнейшего прохождения - уже не службы - жизни или не годен. Горе людское заживить, жизнь наладить - отощали. - Махнул рукой в сторону иллюминатора. - Двоих братьев своих здесь оставил. Вернусь домой один. Что матери скажу? "Здрасте!" - "А где другие?" - "Нет". А я живой. Разве после этого Звездой своей я ее обрадую? Нет.
- Вы неправы, - возразил Белов. - Если б наши люди не совершили невиданного подвига, погибли бы еще миллионы братьев, отцов, сыновей.
- Верно, - согласился майор. - Подвиг - это, в сущности, что? Один делает то, что под силу нескольким. Значит, остальным жить. Вроде как спасаешь их. Правильно? Я так в бою и думал: не сшибу их танк - он наш сшибет. Ну и сшибал. Когда боишься, что изза тебя свои погибнут, за себя не боишься.
Самолет прорезал облачность, снова появилось солнце. Из рубки вышел второй пилот, объявил торжественно:
- Товарищи, пересекаем государственную границу Советского Союза. Выждал, произнес тихо: - А то некоторые фронтовики обижаются, когда не информируем, что уже Родина.
Белов не отрывался от иллюминатора.
Огромная теплая земля отчизны, изборожденная шрамами оборонительных полос и круглыми вмятинами бомбовых воронок с мерцающей в них темной водой, лежала в мягкой зелени лесов могуче и просторно. И Белову казалось, что самолет не чсам пошел на снижение, а это он силой тяготения всего своего существа вынуждает его идти все ближе и ближе к земле.
Провожая Белова на немецком аэродроме, Барышев сказал:
- Значит, так: сначала в наградной отдел и только потом, при всех орденах, - в управление. Ты знай: я человек тщеславный, мой кадр - моя гордость. Да не забудь, отцу скажи: если поедете на рыбалку, мотылей пусть берет из моего тайника.
Надя отозвала Белова в сторону, раскрыла сумку и, строго глядя в глаза, приказала:
- Запомните: здесь, в бумаге, курица, четыре крутых яйца, масло в коробочке, какао в термосе. Папа велел передать: вы обязательно должны нормально питаться.
Белов посмотрел жалобно в ее, как всегда, чуть надменное лицо с коротким носиком, еще по-детски пухлыми губами, серозеленые глаза под сенью ресниц. Спросил:
- А вы?
- Что я?
- Вы будете в Москве?
Надя удивленно повела плечами.
- Но мы ведь там живем. - Подала твердую маленькую руку. Напомнила: А витамины принимать до еды. Они в коробочке из-под капсюлей для взрывателей.
- Я буду скучать без тебя! - сказал Генрих.
- Я тоже, - грустно улыбнулся Белов.
Генрих обернулся к Барышеву:
- Такими немцами, как Иоганн, можно гордиться!
- Ничего, - сказал Барышев. - Мой Белов ему не уступит. Ну, всё. Время.
И Белов, чтобы как можно дольше видеть эти дорогие ему лица, пятясь, поднялся по трапу.
А сейчас самолет все снижался и снижался, словно скатывался по стеклянному склону. Как только колеса туго коснулись земли, внезапно исчез один из пассажиров, незримо летевший в самолете, - Иоганн Вайс. Он исчез безмолвно, бесследно. Не было больше двойника у Александра Белова. Майор Белов остался один. На мгновение его охватило чувство одиночества. Но это ощущение покинуло его так же неожиданно быстро, как и появилось.
И никто, даже Александр Белов, не почтил торжественным вставанием гибель Иоганна Вайса. Никто!
Белов жадно и нетерпеливо искал глазами среди встречающих лицо матери - самого главного для него человека на свете. Она была матерью не только Саши Белова, но и Иоганна Вайса, и так как она этого не знала, то исчезновение Вайса ее тоже не опечалило.
Так перестал существовать Иоганн Вайс - гауптштурмфюрер СД.