Завьер остановился, закрывая мне вид на Рэнсома, когда тот соскакивал с лошади. Его левая рука была на перевязи, и он прихрамывал. Лицо его блестело от пота, но он не был таким грязным, как остальные.
— У него вывихнуто плечо, — сказала Тиллия. — Он упал с лошади, когда ее напугал лайонвик. Он провел пару дней в Трео с целителями, пока остальные охотились.
Вот почему он был чистым, а остальные — нет.
Вот только Завьер не удосужился побриться, пока выздоравливал. Со своей короткой бородкой он был похож на Рэнсома больше, чем когда-либо прежде.
— Теперь ты можешь понять, почему это работает, — сказала Тиллия. — Что он может притворяться принцем.
Конечно, она знала. Возможно, я должна была расстроиться из-за того, что она знала, но преданность Тиллии Завьеру, Рэнсому, была одной из причин, по которой я восхищалась ею.
— Прости меня, Одесса. За ложь.
— Ты выполняла приказы. Я понимаю. — Я пожала плечами. — Сколько еще людей знают правду?
— Холстон. Вандер. В Аллесарии все по-другому. Придворные знают Рэнсома. Но здесь, в диких землях, только самые близкие знают, кто они такие на самом деле. Они считают Завьера принцем, а Рэнсома — Стражем.
Было приятно сознавать, что я вхожу в ближайшее окружение Рэнсома. Тиллия тоже.
— Кто они? — Я указала на повозку, в которой приехали Холстон и Тиллия.
Со спины на носилках вынесли двух мужчин и отнесли в лазарет.
— Они забрели в Трео три дня назад. Оба заболели в день прибытия. С тех пор мы не смогли их разбудить.
— Лисса?
— Целители тщательно осмотрели их на предмет укусов. Ничего. Возможно, они были на охоте и заблудились. Оба обезвожены и голодны. Все, что мы можем сделать, это помолиться Ама, чтобы они оба выжили, и мы смогли выяснить, откуда они взялись.
После всего, что я увидела на прошлой неделе, я не была уверена, что Ама прислушивается к молитвам Туры.
Люди и лошади, казалось, расступились из-за Рэнсома, который повел Ауринду в нашу сторону. Он остановился рядом с Завьером, сказав что-то, чего никто, кроме него, не расслышал. Мальчик-конюх подошел, чтобы взять поводья его жеребца. Затем он направился ко мне широкими, целеустремленными шагами.
В животе у меня все затрепетало. Тени, я скучала по нему.
— Я собираюсь пойти поискать Холстона. — Тиллия коснулась моей руки, а затем отошла, когда мой муж поймал меня взглядом своих изумрудных глаз.
Он остановился передо мной, скрестив руки на груди.
— Кросс.
— Вульф.
Уголок его рта приподнялся.
— Скучала по мне?
— Никогда.
— Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что ты ужасная врушка?
— Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что от тебя воняет? — Я сморщила нос, не обращая внимания на то, что от него пахло кровью, лошадьми и потом. За всем этим скрывались запах ветра, земли и специй, которые были присущи только Рэнсому. — С тобой все в порядке?
— Да, моя королева. — Он поклонился. — А с тобой?
Теперь да.
Облегчение длилось всего один удар сердца. В следующий миг я почувствовала предательское покалывание магии. Жало Востера.
Дрожь пробежала у меня по спине, когда из-за плеча Рэнсома появился Верховный жрец, входивший в ворота Эллдера как раз в тот момент, когда солдаты начали их закрывать. С ним был брат Дайм, эмиссар отца.
Это было похоже на возвращение во времени, в тот день, когда я была в тронном зале и святилище. Магия одного вызывала дискомфорт. Но двое жрецов? Я пыталась наполнить легкие воздухом, чтобы заглушить боль.
Я почесала предплечья.
— Что? — спросил Рэнсом.
— Ничего.
Он нахмурился.
— Что я только что сказал насчет лжи?
— Ты много что говорил.
Рэнсом стиснул зубы. Это было слабое, едва заметное движение челюстей, но этого было достаточно, чтобы понять, что резкость в моем голосе задела его за живое.
Я винила в этом Востеров. В том, что они выводили меня из себя.
Верховный жрец подошел к Рэнсому, паря в воздухе, а не передвигаясь пешком, вместе с братом Даймом.
Рэнсом повернулся и поклонился жрецам.
Брат Дайм ответил тем же.
Но Верховный жрец продолжал приближаться, паря на призрачном ветру, пока не оказался достаточно близко, чтобы шипы от его магии сбили меня с ног.
Не говоря ни слова, он схватил меня за руку, прежде чем я успела уклониться.
Боль, острая, как нож, и горячая, как огонь, пронзила мою руку, словно ее разрубили на куски. Мои ноги подкосились, а из горла вырвался крик.