— Почему бы не забрать ее отсюда?
— Она не единственный мой ребенок.
Луэлла не оставила бы Рэнсома одного. Я подозревала это, и это заставило меня уважать ее еще больше. Что, несмотря на то, что он был взрослым, она все еще оставалась его матерью.
— Пейте свой чай. — Она протянула мне чашку, и я поняла, что наш разговор окончен.
Жидкость остыла, но все равно была бальзамом для моего першащего горла. Я как раз допила обе чашки, когда из гостиной донесся громкий грохот.
— Это, должно быть, мой сын. — Луэлла встала, разглаживая юбки. Затем она собрала мои пустые чашки, совершенно не удивившись, когда он ворвался в дверь моей спальни.
Его волосы были растрепаны ветром, как будто он несколько часов скакал верхом. Его лицо было каменным, а глаза — жидким металлом. Ярость, которую он так тщательно сдерживал, вырвалась наружу, излучаясь из его тела.
— Успокойся, Рэнсом, — сказала Луэлла.
— Ее сегодня чуть не убили.
Она сидела прямо здесь, живая и не совсем здоровая, но… живая.
Но прежде чем я успела что-либо сказать, Луэлла приподняла брови. Это выражение лица было присуще Рэнсому до мозга костей.
— Завьер Рэнсом Вульф. Успокойся. Сейчас же. Или ты покинешь эти покои.
Ого, я действительно просто не обращала внимания. Если бы я раньше не заметила их сходства, то этот взгляд и укоризненный тон сделали бы свое дело.
Его ноздри раздулись, но он прислушался к ее предупреждению — приказу королевы, матери. Он разжал кулаки. Его грудь поднялась и опустилась при глубоком вдохе. И серебро исчезло из его глаз, уступив место коричневому.
— Уже лучше. — Луэлла искоса взглянула на него и, подойдя ко мне, наклонилась, чтобы поцеловать меня в лоб. — Отдохните. Увидимся завтра.
— Я не хочу, чтобы Эви видела меня такой.
— Вам не следует разговаривать, — сказала Луэлла, в то время как Рэнсом рявкнул:
— Не разговаривай.
Несмотря на день, несмотря на ужасы, я улыбнулась.
И от этой улыбки глаза Рэнсома стали зелеными.
Он подошел к кровати, когда Луэлла выскользнула из комнаты. От него пахло лошадьми, ветром и потом. Как от сумасшедшей, напряженной скачки.
Я окунулась в этот аромат, уткнувшись носом в его грудь, когда он заключил меня в объятия.
Одна рука легла мне на поясницу. Другая зарылась в мои волосы, когда он вдыхал мой запах.
— Я должен был быть здесь.
— Я в порядке, — пробормотала я.
Теперь, когда он был здесь, я была в порядке.
Его руки напряглись, притягивая меня так близко, что Фэйз оказался между нами и издал стон, когда мы сжали его.
Рэнсом взял его за живот и перекинул через свое бедро. Но вместо того, чтобы спихнуть его на пол, как я ожидала, он посадил моего крошечного монстра на мою подушку.
Сегодня он мне не понадобится. Я лучше посплю на груди у Рэнсома.
Если смогу уснуть.
Каждый раз, когда я закрывала глаза, я видела зеленую кровь и молочно-белые радужки.
— Сегодня я убила человека.
Он выдохнул, целуя меня в макушку.
— Мне жаль.
Даже когда он был здесь, трещины продолжали расти, и увеличивались, и увеличивались.
— Ты помнишь первого человека, которого ты убил?
— Да. Мне было шестнадцать, — сказал Рэнсом. — Он был отчимом Завьера.
Я отодвинулась, чтобы видеть его лицо.
— Правда?
Он кивнул.
— Ты расскажешь мне об этом?
— Тебе нужно отдохнуть.
— Пожалуйста. — Я отчаянно хотела отвлечься. Знать, что я не одинока в этом чувстве.
Рэнсом нахмурился, но смягчился.
— Настоящий отец Завьера умер, когда ему было три года. После траура моей тети мой дедушка устроил брак с сыном дворянина. Гораций. Он был настоящим чудовищем. Научил и меня, и Завьера драться. Он был тем, кто настаивал на том, чтобы Завьер был моим дублером, когда мы были еще мальчишками. Отец согласился. А Горацию нравилось, что его пасынка выставляли напоказ как принца. Настолько, что он хотел, чтобы это было по-настоящему.
— Он пытался убить тебя, — догадалась я.
— Тсс, — пробормотал он, прижимая палец к моим губам. — Я знаю, ты начинаешь нервничать, если больше десяти минут не задаешь ни одного вопроса, но я обещаю рассказать тебе всю историю.