— Мы не придем, — слова Сета бьют, подобно молоту. Я чувствую их острее, чем рану в животе, — Ваал в опасности, мы уже поднимаемся на орбиту, — продолжает Сет.
— Я понимаю, — мой голос твердеет, когда я думаю о долге и чести. Если это мои последние слова к ордену, пусть они будут сильными и целенаправленными, — Да пребудет с тобой Кровь, повелитель.
— Сангвиний сохрани тебя, Темель.
— Габриэль… — с колебанием начинаю я, стараясь отделить свои чувства от того, что необходимо было сказать, — наше братство выковано в самопожертвовании. Мы несем бремя смерти нашего отца, как шрам на наших душах. Его самопожертвование лежит в самой основе нашего естества. Не позволяй своим действиям давить на тебя, не позволяй им определять, кто ты есть.
Соединение обрывается.
Я передаю устройство Кофи и жду мгновение, ощущая прилив адреналина, наполовину состоящий из злобы, наполовину из горечи.
Кулак сержанта сжимается на микрофоне, его костяшки белеют, когда я передаю сообщение Сета.
— Просто вот так, — рычит Кофи.
— От этого страдает Сет, а не мы.
Эширос вопросительно смотрит на меня.
— Это его ноша, мы будем слишком мертвыми, чтобы переживать, — я делаю паузу, наблюдая, как в уголках их глаз проблескивает осознание, — или вы пришли сюда не для того, чтобы убивать и умереть во имя Императора и Сангвиния?
— Нам нужно идти, скоро здесь будут вражеские подкрепления, — Эширос уже готовит роту, чтобы собираться и продолжить движение.
Я киваю.
— Сделайте для этого мира всё возможное.
— Капитан… — лицо Кофи искажается, он не хочет этого слышать.
— Моё время вышло. Идите.
Кофи собирается отвернуться от меня, но я хватаю его за руку и указываю на нож. Он без вопросов передает его мне.
Я беру нож и засовываю его в кучу дымящихся осколков, пока лезвие не раскаляется докрасна. Я открываю рот и одной рукой хватаю язык, а другой подношу к нему клинок.
— Пусть Кровь даст тебе сил, — Кофи делает мне честь, не отворачиваясь от того, как я, молча и со спокойным лицом, отрезаю себе язык.
Мои губы покрыты кровью, и я бросаю кусок мяса Кофи. Он с легкостью ловит его в воздухе и подвешивает на шею вместе с остальными.
— Возьми, — Эширос даёт мне тяжелый болтер, — убивай, пока не умрешь, — говорит он, цитируя одну из любимых аксиом капеллана Апполлуса.
Эширос улыбается и уходит. Кофи остается на мгновение, ища слова, которые он никогда не найдет, перед тем как ускользнуть в ночь.
Я жду, одинокий дозорный во тьме. Я слушаю, как приближаются возня людей и грохот гусениц. Запах крови наполняет мои ноздри и ускоряет биение сердец. Мои мысли поглощены смертью, которая скоро заберет меня, и смертью, которую я принесу врагам.
Я — возмездие, я — ярость, я — гнев. Слова, который я произносил тысячу раз, всплывают в моем сознании, подобно поднимающейся буре. Моё лицо искажается в гримасе. Я передергиваю затвор тяжелого болтера и открываю огонь.
Черный «Громовой ястреб» был практически незаметен на фоне темного скалобетона литейного цеха. Он не поднимался в воздух с самого первого приземления на Неккарис, между двумя огромными трубами здания.
Первый Фанатик Гилон подошел к кораблю с осторожностью человека, который точно знал, что ожидает его внутри. Он на мгновение остановился, осматривая тьму. Несмотря на то, что говорили его глаза, он не был наивен, чтобы считать, что находился в одиночестве. Гилон провёл всю свою жизнь в вечной ночи Неккариса и научился обращать внимание на то, как вставали дыбом и дергались волосы на его шее. Там, в темноте, за ним следили боги. Он вдохнул, успокаивая нервы, и поднялся по рампе, в сумрак «Громового ястреба».
Внутри корабля было так же темно, как и снаружи. Гилон достал из туники лумо-палочку и резко разломил её. Химикаты внутри заискрились белым, пока не проявился обычный светло-зеленый цвет. Он пошел вперед, держа палочку перед лицом. «Громовой ястреб» был не рад его присутствию, светло-зеленое свечение придавало внутреннему убранству призрачные черты. Каждый шаг Гилона отдавался жутким эхом, внушавшим ему ужас. Корабль был больше похож на мавзолей, чем на воздушно-десантное судно. У стен основного трюма стояли древние статуи, высеченные из темнейшего камня. У ног каждой из них было оружие или ужасная реликвия, заключенные в стазис, назло времени. Гилон был здесь всего два раза. Первый из них — во время Дня Правды, когда боги пришли и освободили его от лжи фальшивого Императора. Второй — когда он привел свою армию к победе, зачистив столицу Неккариса от трусов, не желавших принять единственную правду. Гилон прошел к лестнице, ведущей на верхний этаж, и зажал люмо-палочку в зубах. Подтянувшись, он схватил первую перекладину. Она была настолько толстой, что он с трудом мог её обхватить. Подъем давался Гилону гораздо тяжелее, чем в прошлый раз, усилия истощали его уже старое тело.
По верхней палубе гуляли тени, как будто она была подсвечена дергающимся огнем костра. Гилон загнал в себя знакомое ощущение ужаса и убрал люмо-палочку в карман. В корабле не было ни намека на жаровню или открытый огонь, но за ним следовал треск горящего дерева, пока он пересекал палубу, чтобы войти в следующую комнату.
— Зачем ты пришел? — голос Да’Ка Джумоке менялся, пока он говорил, напоминая ускользающий гром, шторм, собирающийся на горизонте.
Гилон упал на колени, распластавшись перед Да’Ка. Облаченный в черную броню бог сидел на троне из отполированного металла. Он был один в комнате, но при этом был более угрожающим, чем тысячи людей Гилона.
— Всё как ты говорил, повелитель, — Гилон смотрел в пол, пока говорил, — космодесантники, Расчленители, они уходят.
— Ты уверен? — то, как резко Да’Ка задал вопрос, резануло по ушам Гилона.
— Да, повелитель, — фанатик задрожал, пораженный ощущением крови, стекающей по его шее из ушей, — в этом нет сомнений. Мы…
Гилон дернулся, когда с трона Да’Ка раздался мягкий щелчок открытого комм-канала.
— Отзывайте братство. Мы закончили, — сказал Да’Ка, не обращая внимания на Гилона и двигаясь к выходу.
— Повелитель… — Гилон застыл с открытым ртом, вопрошая. Он повернулся, смотря на Да’Ка, пока космодесантник проходил мимо него, — теперь, когда Расчленители ушли, мы можем захватить столицу. Я думал, что это час нашей победы. Мы должны возобновить ата…
Со скоростью, невозможной для его комплекции, Да’Ка схватил Гилона и поднял в воздух, поднеся его лицо к своему шлему.
— Повелитель…я не хотел тебя оскорбить… — жалобно залепетал Гилон, увидев свое хрупкое тело отражающимся в непроглядной тьме шлема Да’Ка.
— Шшш, тише, — Да’Ка опустил голос, — вселенная не желает слышать о твоей слабости.
— Почему, повелитель? Почему ты бросаешь нас? — губы Гилона дрожали, по щекам бежали слёзы страха.
— Мне наплевать на твой мир. Мой покровитель желает падения Расчленителей. Сет оставил своих воинов умирать, а такое самопожертвование ни для кого не проходит бесследно. Такие мелкие раны и убивают гигантов, — Да’Ка положил руку на лицо Гилона, наслаждаясь хрустом костей, когда он усиливал давление, — хоть ты и жалок, я заберу твою жизнь. Ты будешь последний клинком, который оставит от моей души пустоту, которую нельзя будет ранить.
Челюсть Гилона была сломана, и он не мог кричать, когда щупальца синего пламени выползли из перчатки Да’Ка, чтобы поглотить его. Последние мгновения жизни Гилона воплощали собой ужасную, неописуемую агонию, а его кости горели со звуком сухого дерева.
Л.Дж. Голдинг
Слово Безмолвного Царя
Больше? Вы хотите знать больше, лорд Анракир?
Мы поведаем вам обо всём. Быть может, так вы поймёте. Ведь, в конце концов, вам понадобятся союзники.
О Пожирателе мы знаем давно. Пока большая часть расы некронов долгие эры проводила во сне, Его Величество Сарех, Безмолвный Царь, скитался за пределами Галактики. Столь неописуемые вещи он видел, что ни на одном языке, включая наш, нельзя ясно изложить их словами.
Среди всех внегалактических врагов самыми ужасными оказались тираниды.