— Вон они, ландверы… залегли на перекур. Чесанули мы их! Спасибо Божоре, подмогнул с конниками… Две атаки отбили. Минут через десять-пятнадцать жди опять…
Точность поразительная. Большая черная стрелка трофейных часов, сохранившихся с времен Анапского полка, обошла три деления — немцы поднялись. Устраивая «льюис» на стволе, Николай до рези вглядывался в сосновую чащу; мешали заросли орешника. Видал какие-то тени в сгущавшихся лесных сумерках. Позади, на поляне, светло. «Солнце еще не село», — подумал он.
— Приготовиться!
Зубов обернулся: ничего, мол, что подменяет его? «Ничего», — ответил взглядом Николай. С каким-то легким чувством нажимал на спусковой крючок. Впервые вот так близко он целится в человека. Стрелял некогда через Прут, наобум — река широкая, камыши. Днем, у Квятека, стрелялось тяжелее — видна цель. С уверенностью не может сказать, что попадал. После его выстрелов люди двигались, вставали, ползли, даже бежали. Тут человека не видать…
Дважды подымались ландверы. Не раз Николай менял опорожненные диски. Помогал Ребенок, будто прикипевший к локтю. Наполнив очередной диск, он брался за свою винтовку.
Немцы прекратили атаки, отошли. Стреляли издали вяло. Такое впечатление, будто давали знать о себе.
— Ага, поджали хвосты! — ликовал Зубов. — Переночуете в болотах…
Николай не разделял уверенности своего помощника. Неспроста умолкли. Затаились, покуда стемнеет, бросятся в штыковую. Может, подкрепления ждут? Глядя на потемневшее небо с обозначившимися звездами, на слух старался угадать, что делается на мосту и у Квятека. Тоже постреливают слабо.
Позади, у моста, вдруг раздался взрыв. Снаряд! Первое мгновение подумали на Никитенко.
— Это еще что? — с удивлением обернулся Зубов. — Хохол наш по мосту шарахнул? За каким?..
— Не-е, — протянул разведчик. — Швыряют издаля.
Трижды кряду тряхнуло землю. Шпарят тяжелыми.
Не бронепоезд?..
К полуночи ввалились в избу. Ландверы не кидались; как видно, остыли до утра. Свели потери — семь убитых, до десятка раненых.
— Может, у Квятека прибавилось? — отсовывая тетрадь, с горечью сказал Зубов. — Подождем… А, легок на помине.
Одного вида достаточно, чтобы определить, с какими вестями явился Квятек. От остановившегося взгляда его делалось не по себе.
— Стрелял бронепоезд, — сообщил он от порога. — Явились двое моих… Прошел на разъезд. Черниговцы откатились в Новозыбково…
Этого ожидали. Сам-то Квятек ждал не меньше других.
— И что? — Зубов ядовито усмехнулся. — Медвежья болезнь скрутила? Такое, будто всю роту уложил…
Татарские глаза поляка ожили. В смуглом лице появилось скорбное, растерянное. Николай почуял недоброе.
— Уходят… Исчезают тайком.
— И ты?! Ты же сам подписывал… Расстрел, кто покинет бой!
Страшный смысл коснулся сознания Зубова. В чем был, без шапки, без шинели, выскочил в дверь.
Николай опустился на лавку. Рука машинально, восстановив забытую привычку, потянулась к оставленному Зубовым портсигару; мял папиросу, тупо уставившись на вывоженные в болоте сапоги. Квятек взял себя в руки; сделав пару глубоких затяжек, взглянул осмысленно.
— До света останется ли половина… Какая-то гайдамацкая сволочь поработала. Зачем зачисляли всякий сброд на вокзалах? Боюсь, и наши, семеновцы, дрогнут… Зубов вот прибежит… У него еще больше анархии всякой. Что делать, Николай Александрович?
Знал бы сам… Спросить легко. А ответить? Первой мыслью было собрать людей к мосту, напомнить их клятву, выявить зачинщиков… Но зачинщиков как таковых уже нет. Выход один. Да, да, уходить. Бесшумно снимать людей и уводить. До света оторваться от немцев. Затемно до Новозыбкова не поспеть; вцепиться в удобный рубеж у попутных хуторов: Скачки, Деменки. Сохранить боевое ядро отряда…
На пороге встал Зубов. Его можно не расспрашивать. Николай швырнул к печке размочаленную папироску.
— Сымайте бойцов… Без шума. Лесной дорогой, на Скачки. Я с конниками прикрою.
Квятек и Зубов молча покинули избу.
Семеновский отряд отходил с боями. Пулеметными заслонами встречали немцев у хуторов Скачки и Деменки. Роты таяли. Оставались наиболее стойкие да кому возвращаться по домам опасно. В Новозыбкове застали свой эшелон. Двигались в сплошном потоке составов через Клинцы на Унечу; прикрывал их отход петроградский бронепоезд.
В середине апреля 1918 года Советская Россия подписала с гетманом Скоропадским перемирие, по которому определялась пограничная полоса; по условию тому украинские партизанские отряды, попавшие на советскую территорию, подлежали разоружению. Николаю Щорсу пришлось распустить отряд.