Откуда-то появилась бутылка, Фаня раскупорила ее.
— А ты не бойся, Николай, мы тебе не дадим, — сказала Фаня.
— Нет уж, извините, если ты с ними заодно, я тоже запью с горя.
Щорс состроил такую мрачную физиономию, что все опять прыснули. И смех весь вечер не прекращался в комнате.
Взяв рюмку портвейна, Щорс понюхал его, выпил глоток и, передернувшись от отвращения, выскочил из-за стола, заплевался.
— Нет уж, вы пейте вино, а я буду пить молоко… Фаня, дай мне молока — запить отраву.
Фаня поставила перед ним кувшин с молоком, и он пил стакан за стаканом, облизывая от удовольствия губы и приговаривая:
— Пейте, Николай Александрович, молочко, пейте, проживете сто лет и еще столько же, если не умрете раньше.
— А у вашего муженька, товарищ Фаня, локти-то протерлись, — заявил вдруг Тысленко, — пора бы костюмчик переменить.
Несколько голосов сразу подхватило:
— Да, Николай, пора переменить.
Щорс оглядел себя в зеркало.
— Что вам нужно? Костюм чистый, дыр нет, пуговицы все, как часовые на посту, сам проверяю караулы.
— А вот примерь, не лучше ли будет? — пробасил Тысленко, торжественно вытаскивая из-под стола новенькие хромовые сапоги и военный костюм, сшитый специально для Щорса по секрету от него.
— Лучше! И мерить нечего! — воскликнул Щорс. — Давайте, сейчас же облачусь в него.
Щорс вышел в соседнюю комнату и вернулся в новом костюме.
— Это же черт знает что такое! Как будто на меня сшит… Сознавайтесь, как мерку снимали?
— Не угадаешь!
— Угадаю.
— Ну?
— Когда спал.
— Угадал.
Щорс опять подошел к зеркалу.
— Теперь, Фаня, мне стыдно с тобой и на улице показаться.
— Ничего. Это мы быстро уладим, — сказал Тысленко и сунул голову под стол. — А это что? А это?
Фане были преподнесены: шляпа с широкими полями, шелковое платье и изящные туфельки.
— Извольте переодеться, товарищ.
Фаня замахала руками:
— Что вы! Что вы! Ничего более подходящего не нашли для меня?
— Ну, без разговоров, Фаня, переодевайся, — сделав строгое лицо, приказал Щорс.
— Есть, товарищ начальник.
Вскоре Фаня вернулась, лукаво пряча глаза под полями шляпы, Пышное шелковое платье ее было опоясано ремнем, на котором висел в кобуре браунинг. В туфлях на высоких каблуках она переступала осторожно, точно боялась споткнуться.
Фаню встретили аплодисментами.
— Музыка, вальс! — крикнул Щорс.
Он подскочил к Фане и обнял ее за талию. Но напрасно друзья старательно высвистывали на губном оркестре вальс — ни Щорс, ни Фаня не умели танцевать. Они оттоптали друг другу ноги. Наконец, Щорс выпустил из объятий свою даму и, безнадежно махнув рукой, сказал:
— Нет, Фаничка, плохие мы с тобой танцоры. А жаль!
Вскоре Фаня уехала, Щорс совсем уже выздоровел, посвежел, энергия снова била в нем ключом.
Большую часть времени он опять проводил в частях дивизии, наступавшей в это время на Новоград-Волынск, Шепетовку, Старо-Константинов. Щорс всегда появлялся неожиданно, в разгар боя, там, где сопротивление врага было всего сильнее. Опять, как во время наступления на Киев, он какими-то путями устанавливал через фронт связи с подпольными большевистскими организациями, формировавшими повстанческие роты, батальоны, и они вливались в дивизию во время боя, занимая заранее указанные участки на флангах.
Фронт дивизий все время расширялся, бригады расходились на сотни километров друг от друга, и Щорс, пересаживаясь из своего вагона в легковую машину, по неделям не бывал в Житомире, отдавая приказы, связываясь со штабом по телефону и по прямому проводу телеграфа.
Глава восемнадцатая
ШКОЛА КРАСКОМОВ
После разгрома петлюровцев у Бердичева и Коростеня дивизия Щорса наступала фронтом, ширина которого достигла 250–300 километров. По существу щорсовская дивизия превратилась в армию. В ее полках насчитывалось около двадцати тысяч бойцов. Среди них старые богунцы, получившие щорсовскую закалку, были каплей в море. Наступая, дивизия впитывала в себя бывших петлюровских солдат, переходивших на сторону красных целыми частями. В большинстве эти обманутые Петлюрой крестьяне были очень темный народ. Некоторые из них, например, серьезно уверяли старых богунцев, будто Щорс оттого всегда побеждает, что он заговорен от пуль. Среди перебежчиков немало было и специально подосланных людей: они ловко использовали низкий культурный уровень бойцов, не прошедших еще красноармейской школы.
На одном митинге, происходившем в Житомирском городском театре, выступил красноармеец 1-го Богунского полка, Иван Миныч. Многие его уже знали. Одни считали его чудаком, другие сумасшедшим. Но было немало, темных, неграмотных красноармейцев, которые считали его колдуном и среди которых он пользовался уважением. Он всем рассказывал о том, что немцы расстреливали его шестнадцать раз и что, наконец, им наскучило стрелять, потому что пули его не брали. И вот на митинге он вдруг торжественно провозгласил: