— Твоя?
— Да, — смутился Люська, вытирая руки засаленным полотенцем. — Наверное выбросить надо, а я не могу. Видишь, вот здесь дерево потемнело? — он дотронулся рукой до одной из палок решётки. — Я ночами плохо спал, так мать в этом кресле сидела и качала меня.
— А в той комнате что? — Маша указала на смежную дверь.
— Раньше бабка жила. Теперь я. — Люсьен достал из кармана ключ и отпер замок на двери. — Пришлось вставить, — объяснил он, — чтобы папашка не лазил. У меня особо ничего нет, чтобы продать там, или пропить… Впрочем, без разницы. Но он иногда буйный становится — заполошный. Может порушить или поджечь. Конченый… — буркнул Люська. — Гляди, если интересно. Только недолго, щи сейчас закипят.
Маша кивнула и заглянула внутрь. Она всегда чувствовала нерешительность, когда попадала в новое место. Но это, наверное, присуще всем, кто ценит первое впечатление. Она не обращала внимание на цвет или запах, ловила лишь мимолётное настроение, которое возникало при взгляде на чьё-то жилище. В комнате Люськи жили воспоминания. Здесь до сих пор присутствовала его бабушка — скорее всего, вязаный жилет, висящий на спинке стула, принадлежал именно ей. Комнатка была небольшой, и Люське следовало бы избавиться от половины того, что в ней находилось, но эти вещи — старые, пользованные, кое-где испорченные временем и людьми, видимо являлись для него спасительным якорем.
Рисовал Люська на письменном столе, воткнутом между шкафом и стеной перед маленьким низким окном. Он не врал — никаких особых художественных приспособлений для работы у него не было. Обычные пластмассовые коробочки «Медовой акварели», которую Маша помнила со времён первого класса, несколько баночек цветной гуаши, жёванные кисти в захватанном гранёном стакане, тоненькие альбомы и листы ватмана.
Над кроватью висели несколько фотографий. Новые рамки выделялись своей аккуратностью на фоне выцветших и кое-где вздутых обоев, а чёрно-белые фотографии были старыми, с заметной зернистой структурой. Стёкла немного бликовали, и Маша подошла поближе. Упёрлась коленом в край кровати, чтобы лучше их рассмотреть. На одной, по всей видимости, бабушка и дед Люськи — простые уставшие лица с резко очерченными скулами и тенями под глазами. Фотография родителей со свадьбы — привычный постановочный кадр, где жених и невеста напряжённо смотрят в камеру. Сейчас уже так никто не снимает — в моде гламур, яркость и презентабельность. А вот — фотография Люськиной матери во время беременности — словно другой человек! Даже сквозь дымку плохого качества снимка заметно, как светятся её глаза, и какая она красавица — те же скулы и великоватый рот, как у её отца, широкие тёмные брови, как у матери, длинные чёрные волосы и тонкая фигура — было что-то в ней необыкновенно притягательное, отчего хотелось смотреть и смотреть, задумываясь о быстротечности и безжалостности времени…
На противоположной от окна стене — резная полка, явно сделанная Люськой. Завитки тщательно выпилены и ошкурены, кое-где ещё видны следы простого карандаша, которым Люсьен делал пометки. От полки пахло деревом. На её поверхности скопилось много всякого добра — книги, инструменты, безделушки, каменная фигурка рыбки с золотыми плавниками, покрытая слоем пыли так плотно, что глаз её почти не было видно. Маша щёлкнула рыбу по носу и легонько дунула на неё.
— Пошли уже, — Люська стоял в дверях и моргал своими светлыми ресницами, держа в руках половник.
— Ты про эту картину говорил? — Маша посмотрела на небольшой пейзаж, висевший сбоку от полки. Берёзовая роща — хоровод тонких стволов в предзакатной дымке. — Красиво…
— Ну, — согласно кивнул Люська.
Маша попыталась рассмотреть в углу подпись, но она была так мала, что пришлось бы снять картину со стены, чтобы различить буквы. Но раз Люська говорит, что это работа Николая Августовича, значит так и есть.
Люська накрыл на стол, разложив на тарелке зелёный лук с белыми головками и тоненькими стрелками, несколько мокрых редисок, пушистый укроп и крупно порезанные ломти серого хлеба. Рядом с пузатой деревянной солонкой поставил банку «Русской» горчицы, и сразу же густо намазал ею хлеб. Над глубокими мисками со щами поднимался густой пар. Закинув полотенце на плечо, Люська хлопнул в ладоши и пододвинул Маше табуретку.
— Так-то сюда ещё яйцо надо, но я утром его съел, — извинился он. — Кабы знал, что гости будут! Садись! Ещё сметана, — засуетился он перед холодильником, и через мгновение в Машину тарелку с хлюпаньем упал жирный холодный ком деревенского деликатеса.