Прежде чем ответить, Бен взглянул на картину Россетти.
— Для меня произведения искусства — это члены семьи. С ними я чувствую себя защищенным.
Кажется, он говорил искренне.
— Ко мне это, конечно, не относится? — поинтересовалась я.
Бен отвел взгляд от картины и посмотрел на меня — оценивающе, пристально и внимательно. В его глазах была едва уловимая насмешка.
— Разве я мог отказаться от возможности купить живой шедевр?
— Тебе нравятся азартные игры?
На его лице отразилась обида, но в глазах по-прежнему светились лукавые искорки.
— Покупая тебя, я не играл, Эстер. Я купил тебя, потому что идея проекта показалась мне весьма оригинальной, и когда я увидел тебя на сцене, — что ж, ты была очень изысканна. Я питаю тайную, но непоколебимую страсть к женщинам с полотен Энгра. То есть ты привлекла меня сразу по двум пунктам. Такой случай выпадает не часто.
— И ты так много заплатил за меня, что твое имя попало на первую полосу «Нью-Йорк Таймс».
— Это побочный эффект покупки.
Слова Бена меня удивили.
— Ты не хотел рекламы?
— Нет. — Казалось, эта мысль очень взволновала его. — Благополучие моих клиентов зависит от того, насколько я осмотрителен.
— А кто твои «клиенты»?
Мой вопрос снова стал причиной его недовольства. Он сделал шаг назад и взглянул на миссис Лейлэнд.
— Частные инвесторы, — многозначительно ответил Бен, — в распоряжении которых находятся очень внушительные суммы, и, честно говоря, Эстер, в тот день, когда я тебя купил, я заработал больше комиссионных, чем потратил на тебя. В моей работе нужно уметь быстро реагировать. Я увидел, на сколько тебя можно оценить. И намеренно назвал высокую цену, чтобы завершить торг. В тот момент мимо меня проплывали суммы гораздо крупнее той, что была заплачена за тебя. Поэтому я не особо переживаю из-за такой цены.
Его слова подействовали на меня как удар ножом. Для меня миллион долларов — это миллион долларов. Едва ли такую сумму можно назвать мелочью, независимо от того, кто ее выкладывает. Бен с улыбкой смотрел на произведение Россетти, по всей видимости, не догадываясь, какое оскорбление только что мне нанес. Его переполняло ощущение триумфа. Я задумалась: а не мечтает ли Эйдан когда-нибудь стать таким же и не является ли мой успех, которого он так желает, всего лишь гарантом его финансовой успешности? Надеюсь, что нет, но не уверена. В таком холодном расчетливом стремлении к успеху есть что-то ненормальное. Похоже, Бен никогда не раскрывается полностью.
Я почувствовала у двери чье-то присутствие, обернулась и увидела дворецкого.
— Гости ожидают вас в библиотеке, сэр.
Бен осторожно положил руку мне на спину. Я отстранилась. Он либо не заметил, либо предпочел не обратить на это внимания, и продолжал сладким голосом:
— Не могу дождаться твоего выступления в образе Фрэнсис Лейлэнд. Я думаю, нам пора. Пойдем.
Бен вывел меня из комнаты. Я не могла сдержаться и оглянулась. «Мона Росса», портрет Фрэнсис Лейлэнд висел в полутьме, застывший образ, равнодушный к разыгрывающейся перед ним драме; всегда спокойная и невозмутимая, вечно сосредоточенная на собирании цветов.
Мы с Беном прошли через холл и оказались в полутемной гостиной, где должно было состояться мое представление. Место вполне подходящее, подумала я, учитывая, что Фрэнсис неоднократно позировала Уистлеру в его собственном доме на Линдси-роуд в Челси. Но все равно я чувствовала себя неуверенно. Я часами изучала репродукцию картины «Мона Росса». Она была невероятно похожа на более поздний портрет Фрэнсис кисти Уистлера и в то же время являлась основной причиной создания второго портрета. Мне казалось, что миссис Лейлэнд буквально сопровождала меня к дому Бена. Я пришла сюда как художник, как ее посредница, а она являлась настоящим произведением искусства.
В другом конце комнаты поблескивал белый рояль, в центре стояло несколько коричневых кожаных диванов, расположенных вокруг пылающего камина, над которым висело зеркало в позолоченной раме. Я также увидела полотно Джексона Полока, единственную картину в комнате.
Я попросила, чтобы убавили свет. Днем здесь побывал Джо, который установил мои камеры. Мы становились с ним настоящей командой. Я ощущала небывалое вдохновение. Я включила камеры, постояла, склонив голову, лицом к камину и спиной к гостям Бена, пока они заходили в комнату. Я чувствовала, как они останавливаются, разглядывают меня, прохаживаются по комнате, чтобы удостовериться, что нашли место с наилучшим обзором. Я решила, что не стоит больше медлить и представление нужно начать поскорее, чтобы избежать этого разглядывания меня со спины знакомыми людьми, большинству из которых я в настоящий момент абсолютно не доверяла. Несомненно, здесь Грег, Каролин, Эйдан, возможно, Соня. Все они считают меня немножко и своей собственностью тоже, из-за моей психологической или финансовой зависимости. Но я не позволю им сбить меня с толку. Не в этот раз. В ушах у меня прозвучали слова Гая и Петры: «Твое искусство важнее всего на свете». После окончания этой длинной недели на пленке останется лишь мое выступление. Как и Уистлер за сто тридцать лет до меня, я должна сконцентрироваться на эстетической красоте, даже если отношения между зрителем и моделью — как в данный момент, так и во время написания портрета Фрэнсис — гораздо сложнее, чем можно выразить словами.