— Я буду рад помочь вам, если смогу, — ответил он, обаятельно и смущенно улыбаясь.
Мы повернулись к картине. Я старалась сосредоточиться. Я думала над тем, значил ли готовый портрет что-нибудь для Викторины, или же она воспринимала Мане с той пренебрежительной скукой, которую вызывают постоянные клиенты? Платил ли он ей больше или меньше за то, что рисовал ее, а не спал с ней? Но я не могла сконцентрироваться из-за своей неожиданной компании — невозможно пытаться понять Викторину, разглядывая ее с кем-то еще. Я решила следующим утром вернуться сюда одна.
Мы вышли из музея и, свернув на следующую улицу, прошли под предводительством Гая в какой-то скрытый дворик, где находилось «Литературное кафе». Там стоял запах старых книг, свежего кофе и горячего шоколада.
— Ты поставила передо мной сложную задачу, — пожаловалась Петра, после того как мы сделали заказ.
Гай охотно кивнул:
— Что она может для вас сшить?
Они были правы. Нагота Викторины казалась труднопреодолимым барьером. Но я твердо решила, что хочу представить ее как Олимпию.
Гай зажег мне сигарету, внимательно глядя в глаза. Я затянулась. Ему за сорок, подумала я. Неужели Петра специально все подстроила?
— Вы должны черпать вдохновение в изображении ее тела, — тихо сказал он. В его словах содержался некий подтекст, и я почувствовала, что краснею.
Гай оказался настоящим кладезем знаний, и мы с Петрой расспрашивали его о подробностях, пока пили кофе, а я курила одну его сигарету за другой. Сначала я спросила о левой руке Викторины, которая казалась нарисованной с другого человека — настолько она выглядела непропорциональной и безжизненной.
— В то время изображать волосы на лобке считалось непристойным, — ответил Гай, глядя то на Петру, то на меня, — и Мане понимал, что Салон такого не примет. Он не собирался идеализировать Викторину, но также не хотел, чтобы его обвинили в попрании приличий.
Гай обладал удивительным чувством юмора и теперь развлекал нас, рассказывая о роли волос на лобке в искусстве. Например, как полиция запретила выставку Модильяни в 1917 году, потому что у полулежавших обнаженных женщин «были волосы», и отнюдь не на головах. Но существовали и более ранние исключения, как, например, Курбе и его «Сотворение мира» — картина, которая тоже, — сказал Гай, — висит в музее д’Орсэ.
— Сначала она находилась в частной коллекции некоего любителя эротики и в течение века оставалась неизвестной для широкой публики, — доверительным тоном сообщил Гай. — На картине изображено обнаженное женское тело с раздвинутыми ногами.
— То есть ее можно считать порнографической? — спросила я, увлеченная рассказом.
Он кивнул, многозначительно подняв брови.
Мы гуляли вдоль Сены, наслаждаясь послеполуденным солнцем, а когда дошли до собора Нотрдам, небо уже порозовело и оранжевый шар солнца клонился к закату. Петре кто-то позвонил. Она извинилась, сказав, что должна встретиться с японцем, который приехал в Париж на один день и продает шелковые шали девятнадцатого века. Петра заявила, что намеревается найти среди них копию шали Викторины. Я не поверила ей, но не стала спорить. Может, этот японец действительно сейчас в городе. Гай пригласил меня в небольшой ресторан рядом с Пляс-де-Вож. Я была рада поговорить с кем-то о Викторине. Поэтому я приняла приглашение, и мы не спеша направились к Бастилии.
Мы поужинали в маленьком, хорошо знакомом Гаю ресторане. Он жил в том же доме наверху, и ресторан служил ему кухней. Мы заказали красное вино и, по рекомендации официанта, огромный горшок тушеной рыбы. Пока мы ели, Гай незаметно перевел разговор на меня. Он был хорошо осведомлен о моей жизни, знал куратора моего следующего проекта, так же как и имена других агентов лондонского рынка произведений искусства. Я пообещала встретиться с ним в следующий приезд, хотя и знала, что его присутствие может стать обременительным — я имею в виду в личном плане. Но сейчас мне не хотелось говорить о моей жизни, у меня было непреодолимое желание узнать как можно больше о Викторине. Она завладела моим сознанием, и я не хотела терять ни минуты. При первой же возможности я вновь перевела разговор на нее. Гай не стал возражать.
— Жизнь Викторины окутана тайной, — сказала я. — Для меня оказалось невозможным найти какие-либо сведения о ней. Словно общество не только отвергло Викторину, но и заставило ее голос навсегда умолкнуть.