Я огляделась: никаких признаков слежки. Но у меня тут же появилось ощущение, словно меня выставили на витрину.
— И что на этой фотографии?
Глаза Гая заблестели.
— Ты и твой друг в лондонском аэропорту, сидите в машине. Он держит тебя за руки, целует твои пальцы.
Я почувствовала, что снова краснею. Гай сделал вид, что не заметил моего смущения, и ловко сменил тему разговора. Но новость встревожила меня. Внимание прессы к нашим с Эйданом отношениям — только этого мне не хватало. Мы всегда вели себя очень осторожно и никак не ожидали вчера, что нас застигнут в Ватерлоо, перед тем как я сяду в самолет. Я упустила из виду одну вещь: папарацци всегда начеку.
— Эстер, не переживай, — сказал Гай, стараясь меня успокоить. — Пойдем после обеда смотреть фотографии Викторины?
Мне нравилось общество Гая. В нем было что-то отеческое: он брал на себя ответственность за ситуацию и казался таким понимающим. Я решила, что мы будем проводить вместе больше времени и станем друзьями.
Гай привел меня в свой небольшой кабинет в Лувре, в котором было полно книг в кожаной обложке со статьями по искусству. На столе лежали кипы бумаг, стоял ноутбук, пепельница, набор ручек и фотография семьи. Гай кивнул мне, указывая на единственный в кабинете стул, стоявший у стола. Я терпеливо ждала, пока он звонил, что-то произнося по-французски, слишком тихо и быстро, чтобы я могла понять. Затем Гай опустил шторы, и комната погрузилась в полумрак. В дверь постучали. Вошла кареглазая девушка с прямой линией стриженых волос, протянула Гаю папку и вышла. Он положил папку на стол, махнул рукой, чтобы я убрала пепельницу, сдвинул все бумаги на один край, открыл ящик стола и натянул на свои крупные руки белые перчатки. Я наблюдала, как он снимает с папки два пластиковых чехла и кладет ее перед собой.
Это был дагерротип с расплывшимся по краям изображением, размером шесть на четыре. Викторина сидела на второй ступеньке приставной лестницы. Это оказалась именно она; сходство с портретом Мане поражало, даже несмотря на полутень. Но ее лицо было злее, рот чуть искривился, глаза с темными сердитыми зрачками казались глубже. На Викторине был корсет со шнуровкой, развязанный на животе. Полная грудь, находившаяся в центре фотографии, вздымалась; бледные соски без признаков возбуждения казались мягкими. Ноги широко расставлены.
Гай выложил две другие фотографии. Они были того же типа. Я вдруг поняла, что именно Мане уловил в этом образе и смог передать на холсте. На всех изображениях Викторина Меран сохраняла выражение достоинства, даже триумфа. Она испытывала здоровую неприязнь к тем, кто на нее смотрел, сознавая тривиальность плоти как таковой. Она понимала всю оскорбительность происходящего. Это была проститутка, которая, удовлетворяя потребности чужого тела, оставляла за собой право на презрение. Помните, в «Олимпии» Мане нарисовал Викторину с черной бархаткой на шее? Теперь эта метафора мне ясна. Тело обеспечивало ее всем необходимым, будь то очередная бутылка абсента, лекарства или уголь для очага, чтобы согреться.
Я боялась, что фотографии разрушат уже созданный мною образ Викторины, ставшей моей любимой героиней. Но они лишь усилили впечатление от ее стоицизма и величественности женщины из низшего сословия. В картине Мане я нашла нечто большее, чем отражение повседневной жизни Викторины — гордый дух, который выживет любой ценой, минуя все препятствия. На фотографиях она осталась бесценным предметом обладания, а в моих глазах — истинным шедевром. Я подошла к окну. Люди внизу то появлялись из-за Пирамиды, то исчезали за ней. Уже стемнело. Мне пора было ехать в Лондон. Я была готова вернуться домой, но меня тревожила мысль о том, что я там найду.
Бояться, как оказалось, было нечего. Никаких признаков Кенни или историй о нас в «Кларионе», равно как и в других изданиях, но за время моего отсутствия внимание прессы переключилось с серии «Обладание» на фотографию, запечатлевшую нас с Эйданом в аэропорту. Когда я пришла в наш офис, Эйдан показал вырезки из газет. Я заметила, что он криво улыбнулся.
— Этот проект снова вызвал интерес к твоей персоне, Эстер, которая для газетчиков гораздо важнее искусства. Неудивительно, что они копаются в твоей личной жизни. Это было всего лишь вопросом времени. Что ты намерена предпринять?
В голосе Эйдана слышался сарказм. Он обвинял меня в этом скачке популярности, и я знала, что он прав. Но мне было безразлично, что о нас говорят, до тех пор, пока они интересуются моим настоящим.
— Что пресса пишет о проекте? — спросила я, игнорируя упрек. — Разве мы не можем сосредоточиться на этом?