— Что ты сказала Эйдану о Гае? — спросила из комнаты Петра.
Я не ответила. В настоящий момент меня гораздо больше интересовали причины, по которым она познакомила меня с Гаем, чем то, как я буду решать возможные проблемы с Эйданом.
— Гай очарователен, не правда ли? — настойчиво продолжала Петра, входя в комнату с подносом, на котором был кофе и птифуры. Она всегда обожала обсуждать запутанные отношения — как чужие, так и свои.
— Я удивлена, что ты не захотела оставить его для себя, — немного фальшиво ответила я.
Петра сделала вид, что не заметила моего тона.
— Он не в моем вкусе. Предпочитаю более неординарный тип. Это ты всегда западала на буржуа.
— Петра, о чем ты?
Она поставила поднос.
— Эйдана трудно назвать авангардистом, не правда ли? — ответила она сладким голоском. — Он всего лишь занимается продвижением талантов. — Петра села на белый диван; ее губы сияли перламутром, маленькие аккуратные ручки подпирали русалочий подбородок. Ей сейчас как всегда хотелось подвергнуть сомнению устоявшиеся взгляды.
— Петра, что ты пытаешься мне доказать? — прямо спросила я. Мы знали друг друга достаточно давно, чтобы ходить вокруг да около.
Она рассмеялась:
— Я думаю, тебе полезно сейчас общаться с другими людьми, да ты и сама об этом знаешь.
Мне стало не по себе.
— И ты, кажется, этому рада.
— Может быть. Но только потому, что я вижу твою чрезмерную зависимость от Эйдана. Для реализации проекта тебе понадобится освободиться от чужого влияния. Ты не можешь прятаться за спиной своего агента, и, в любом случае, ему было бы неплохо почувствовать неуверенность в стабильности ваших отношений — на время.
Я глотнула эспрессо и с любопытством посмотрела на нее:
— То есть?
— Ты очень много значишь для него, Эстер. Ты самая талантливая в его галерее. Он нуждается в тебе: благодаря тебе его бизнес держится на плаву. Но в преддверии аукциона ваши отношения становятся слишком напряженными. Мне кажется, небольшая дистанция вам не помешает.
— Тебе известно что-то такое, чего не знаю я? — Может, кто-то в Париже видел Эйдана вместе с Жаклин?
— Нет. — Петра, казалось, была искренне удивлена. — Нет, но я считаю, что аукцион окажет на твою жизнь большее влияние, чем ты предполагаешь. Тебе нужно быть осторожнее и никому не позволять вмешиваться в свое творчество. Не давай Эйдану манипулировать тобой или твоим искусством. Этот проект — блестящая идея, но она сможет реализоваться в полной мере только если ты будешь независима в своей работе. Я не хочу, чтобы тебя постигла неудача.
Я села рядом с ней.
— Спасибо за совет, Петра. Я учту это. Эйдану очень неприятна идея моей продажи. Но роман с французским хранителем музея не поможет создать необходимую дистанцию. Он лишь навредит. Мы с Эйданом переживали разные моменты, получше и похуже, но мы всегда были друг с другом честны — по крайней мере, я так думаю. В последнее время наши отношения стали довольно запутанными. И роман на стороне лишь усложнит ситуацию. А уж если об этом что-нибудь узнает пресса, этот день станет днем их триумфа. — Я сама удивилась, когда почувствовала на глазах слезы.
Петра, казалось, не заметила их или предпочла не обращать внимания на мой приступ жалости к себе. Она вздохнула и перевела взгляд на папку, лежавшую на столе.
— Хорошо, милая, но потом не говори, что я не предупреждала тебя. Главный интерес Эйдана — деньги. Я сказала тебе об этом, как только мы его впервые увидели.
С момента нашего с Эйданом знакомства прошло почти десять лет, и большую часть этого времени мы были вместе. Я ощутила легкое раздражение оттого, что Петра считает, будто знает его лучше, чем я.
— Спасибо, Петра, но в этом вопросе давай сойдемся на том, что мы не можем прийти к единому мнению. И лишь для прояснения ситуации напомню, что в ту первую встречу именно ты говорила, что считаешь его богатым. Не похоже, чтобы он тогда стремился к наживе.
— Ладно, ладно, — ответила она. — Но все меняется. Ты, кажется, совсем не ценишь того, что становишься буквально символом поколения. Будет лучше, если ты поймешь это, — тогда ты сможешь справиться с народной любовью.
Когда Петра подошла к столу, на котором лежало множество эскизов, мне вспомнились слова Эвы о соревновании между нами. Может, на самом деле моя мать имела в виду честолюбие? Я склонялась к мысли, что из нас двоих именно Петра всегда знает, чего хочет от жизни. Она была нацелена на успех. Я занималась искусством ради забавы, своеобразной терапии вытеснения; оно стало значить для меня больше лишь со временем. Я приобретала репутацию и использовала популярность как объект для исследования, — идея о том, чтобы играть разных людей, была отличным для этого способом, к которому я частенько прибегала. Превращения осуществлялись сами собой, независимо от меня. Я начинала понимать, как это происходит, на примере Петры: ее будущее всегда казалось ей ясным, она была из тех, кому слава лишь помогает творить.