Под облачным небом, я завязал на поясе кофту, и из направлений направо и налево выбрал первое и пошёл вдоль пятиэтажки и её клумб с цветами, которые должны были радовать глаз, но которые по какой-то причине были насквозь пропитаны противной метафоричной пластмассой. А вот рыжий немного исхудавший и наверняка бездомный кошак, наслаждавшийся променадом чуть впереди меня, был явно живее всех живых, хотя и мог претендовать на звание самого помотанного кошака района. Я начал представлять, что он поэт на Патриарших, недавно вышедший из психбольницы после встречи с дьяволом и мертвым шедеврантом, но кот вдруг услышал меня, испуганно оглянулся и убежал, оставив меня без хорошей развернутой метафоричной отсылки на классика, но зато с лебедем из покрашенной в белый покрышки и матерным словом на стене.
Как человек разглядел в круглом куске резины лебедя? Как он смог уподобить не только этот кусок символу верности, но и верность уподобить куску резины, который даже не является презервативом?
Я лично не понимаю
Как и не понимаю, как человек однажды дошёл до того, что какой-то жидкой хернёй можно рисовать людей и животных на стенах пещеры. Но это ещё пол беды и пол вопроса. Главное и самое непонятное - это зачем он это начал делать.
Вполне возможно, то, что человек творит, и о чем он творит, вызывает у него почти религиозные чувства и желание поклоняться. И поэтому он творит огромных, страшных, но полезных мамонтов пещер; похабщину на стенах; ночь; улицу, фонарь; аптеку.
Я повернул за угол и начал идти по двору к девятиэтажке. А во дворе мелкие пацаны гоняли в футбол в так называемой коробке. Точнее уже не гоняли, а пробивали "жопу" проигравшей команде. Пока иду до панельки, поясню для тех, кто не знает. "Пробитие жопы" - это своеобразное наказание проигравшей команды в дворовом футболе, когда проигравшие встают на раму (ворота), нагинаются, а в них пинает мячи каждый победивший, пытаясь попасть по ягодицам.
Не так долго пришлось объяснять, к сожалению, так что дойти до панельки я не успел. Пойдем в тишине, пока что.
Тишину нарушал лай какой-то собаки, мои шаги и шум отдалённых машин.
Вот я дошёл, повернул направо, увидел дорогу с одной полосой туда и второй полосой обратно.
Ещё я увидел слова
"Просто мы создали себе жизнь полную беззаботного безделья, и, если вдуматься, так жить сложнее всего.
©Хантер Томпсон"
Эта надпись была на серой занавеске панельного дома, под которой, наверняка, спит, подобно попугаю, красивый или хотя бы нормальный в своей наружности дом, который надо разбудить и выпустить наружу, смахнув эту блядскую рясу сектантского культа русской тоски. Но этому не суждено случиться, а, если даже панельные куколки разрушатся, и из них полетят толпы крылатых и красивых созданий, то они не проживут и дня, ведь их прибьёт к земле налипшая на чешуйки крылышек пыль, и фраза "рождённый ползать летать не сможет" окажется как никогда кстати.
А в следующей почему-то нежилой панельке, мимо которой я шёл, был довольно весёлый клуб "Kukies", войти в который можно было только спустившись в подвальное помещение по лестнице снаружи и пройдя под вывеской с названием и подрисованным кем-то красным кукишем. Если дом нежилой из-за аварийного состояния, то однажды клуб разрушится от громкой музыки и танцев толпы, придавив всех беснующихся, пьяных и просто красивых.
Только вавилоноподобная девятиэтажная башня, стремящаяся не к небесам, а к земной обыденной скуке, имеет право, данное ей символизмом, убить таких весёлых ребят. Но библейский сюжет не получится повторить, ведь после разрухи все будут говорить только на одном языке - на языке молчания. Весёлые ребята замолчат навсегда, а все остальные всего на минуту. А потом разойдутся. Кто-то домой, а кто-то в пивнуху через дорогу, куда почти не ходили весёлые ребята. Точнее ходили, но только те, кто любил подраться, но, в большинстве своем, не умел.
А дальше цветочный. Ничего не могу о нём рассказать, ведь дарить цветы мне по сути некому, ведь Вика не любит цветов.
И вот я вышел к одной из просторных широких дорог. На дальней от меня полосе, где машины должны двигаться для меня, как арабская вязь, справа на лево, утро набило и почти спрессовало зацикленные в днях, как кольцо уробороса и как день сурка, машины, образующие плотную кольчугу, не способную защитить даже от дорожных пробок. А ещё там был автобус, где также было плотно. Был бы я мизантропом, сказал бы про спресованное говно из романа Сорокина "Норма", но буду банален и скажу про консервы. Люди едут работать и учиться, а про меня наверняка думают, что я болтаюсь, как кусок говна в волнистом океане, будто на Титанике кто-то сильно испугался. Но и пусть думают, я зла не держу. В конце концов они стоят, а я гуляю по городу под (напоминаю) облачным небом и перехожу пустую дорогу с одной полосой туда и второй полосой обратно.