А за дорогой, угадайте что?
Тротуар, а вдоль него панельки. Мне лично никогда не надоест их описывать, но, боюсь, это быстро настопиздит вам, поэтому скажу только, что за кольчугой машин, то есть справа от меня, стояли девятиэтажки на немного возвышенной относительно дороги земле, покрытой немного пыльной травой, жемчужинками белых одуванчиков, и портящим всё редким мусором. Так вот. Панельки стояли там и выглядели надменно; они наверняка издевались над пятиэтажками слева от меня, как девятиклассники, планирующие уйти со школы в задристанное ПТУ, часто издеваются над теми, что в пятом.
Но лучше смотреть вперёд на довольно длинную улицу, сначала уходящую вниз, а потом вновь набирающую высоту, напоминая своей формой тупоугольную галочку согласия людей с такой жизнью. А вдоль крыльев этой примитивно нарисованной птицы, укрывшейся разноцветным шарфом автомобильных заторов, стояли всё те же панельки; а почти на сгибе стояли люди на остановке, довольно маленькие из-за расстояния между ними и мной.
Возле них возвышался надземный переход, похожий на ручку чемодана без самого чемодана. Будто вся улица хочет куда-то уехать или даже улететь, но не может, потому что, во-первых, примитивная птица улицы истощена и не может летать, а во-вторых, куда им ехать без багажа? Но некоторые всё-таки доходят до ручки, берут только её и куда-то уезжают, как это сделал Иван Иваныч. И я с такими размышлениями тоже скоро до неё дойду и продолжу идти по улице, оставив надземный переход позади.
Те люди, что шли по тротуару, к счастью, не были похожи на тех, кто скользит по улице и по жизни, как по бессмысленным горизонтальным эскалаторам в аэропорте, о которых я только слышал, но не видел вживую. Зато так скользили ленивые облака.
Ветер нешумно и коротко выдохнул от плохого абзаца, написанного мной. Он был попутным, несмотря на секундную потерю его веры в мой талант, если он вообще когда-нибудь верил в него. Вполне возможно, он был попутным, чтоб я быстрей дошел, куда мне надо, и лишний раз не распинался в описаниях, но он не знал, что мне не надо никуда.
А небу было совершенно похер на ветер. Да, облака скользят именно из-за него, но само ярко-синее море небес оставалось в абсолютном и покойном штиле, поэтому напоминало не великую толщу вод, а скорее огромный аквариум с бултыхающейся в нём единственной золотой рыбкой Солнца, светившего мне в затылок.
Каким же забавным всё становится с метафорами. Я иду не по замызганной недоокраине, а по тротуару возле крыла голубя, пришпиленного, как бабочка, в гербарий жизни. Иду мимо будущих ПТУшников и, скорее всего, зеков с наколками безвкусных граффити. Иду под ручкой чемодана и оставляю её позади. Вижу рыжие кудри осеннего листка, сдуваемого лёгким ветром мимо меня. Поднимаюсь в гору. Поворачиваю вместе с дорогой налево, а потом опять прямо. (Да, это тоже метафорично и интересно.) Вижу вывеску. Противную вывеску, хуй с ней. Вижу насупившуюся бровь противоположного берега; злого, серого, с серыми комками пыльной ваты из труб. Качусь по дороге, а потом мимо АЗС, к которой, что удивительно, не могу подобрать никакого образа. Она красная. Мать напоминает. Колышки колонок торчат. А чего-то мощного, хорошего и интересного нет в ней. Кроме бензина. Да и тот мощен только для машин, а я машиной не являюсь, что могло бы и быть грустным, но не было. Вижу вдалеке бетонную скуку моста, к которому мне, к сожалению, надо бы идти.
А не хочется.
Мой глаз зацепился за темноволосую и, несмотря на лето, светлокожую девушку в майке. Она стояла в тени какого-то, точно не знаю какого, дерева, пытаясь что-то разглядеть в телефоне, экран которого, видимо, отсвечивал от яркого солнца, хотя девушка, как бы ужасно это не звучало, сама напоминала солнце.
Она сказала мне что-то таким голосом, что хоть революцию ради него устраивай. Это было не пение ёбаного Соловья, не музыка, не свист морского бриза недалеко от берега ничем не выделяющейся реки, - это был её голос. Даже скорее ЕЁ. Символисты восхищались и поклонялись Красоте и пытались перенести её в свои стихи, а она и была Красотой, поэтому я что-то ей ответил. Видимо ответ был остроумен, потому что она посмеялась, взяла меня под локоть и мы пошли.
Глаза.
Я готов посвятить отдельную главу её глазам, говорить о них в каждом произведении, которое я напишу, потому что глаза были прекрасны. Я готов был влюбиться в неё, чтоб без смущения смотреть в их синюю, не голубую, а именно синюю, даже тёмно-синюю, бурю, способную засосать любого, даже самого отважного Одиссея. В ином случае я готов был стать ей врагом, чтоб смотреть в глаза в порывах взаимной ненависти.