А над глазами были золотые тени и, почему-то, это не выглядело безвкусно, а только ещё сильнее уподобляло её объекту поклонения. Иконе религии, в которую хотелось бы уверовать. А завершал иконообразность нимб из неподключенной никуда гирлянды из раз, два, три, четыре, восемь, двенадцать; из тринадцати лампочек, торчащих по всей длине волос и огибающих её немного печальный вид. Лампочки почему-то горели, но я и не удивлён.
Волосы же, темные и ниже плеч, закрывали лямки её майки, из-за чего, если не смотреть на всё, что ниже, можно было подумать, что она голая. Греки считали наготу высшей степенью красоты и я тоже так считаю, точнее считал, пока не встретил Красоту, которую нельзя было улучшить.
Из-за наготы она была бы похожа на ведьму, из-за которой вчера солнце и развело костёр невыносимой жары, чтоб сжечь её.
Губы были созданы для поцелуев. Все губы были созданы, чтоб есть и пить, а её неброско накрашенные губы были созданы для поцелуев. Не для страстного сосания лица, не для облизывания щек со внутренней стороны, не для залезания друг другу в глотку, не для прикосновений зубами к голосовым связкам, не для бронх, не для уютного сна, колышемого диафрагмой, в её альфеолах, и, тем более, не для хуя были созданы её губы, а для поцелуев.
На правой щеке была небольшая ссадина.
Красивую шею тоже хотелось расцеловать. А аккуратные плечи крепко обнимать. Предплечья снова целовать в белые полосы шрамов и ругать за такое самовредительство, для большего эффекта взяв её за руки с нежной кожей и смотря прямо в глаза, чтоб она наверняка так больше не делала.
Майка была черной и немного больше, чем надо, но изгибы талии всё равно проявлялись.
Мы заходили в какую-то квартиру, где играла музыка неизвестного мне исполнителя, орущего "Я хочу съебаться"; где пахло табачным дымом и где было распутье: налево двери в ванную и туалет, направо, видимо, гостиная, а впереди, где обычно всех ждала смерть, была кухня со столом и табуретом.
Выбирать мне не пришлось, потому что Красота прошла на кухню, унося меня с собой.
Там с голым торсом и в джинсах кто-то сидел на подоконнике, опираясь спиной на боковую сторону окна. (Не знаю, как это точно называется, но, надеюсь, вы поняли) Обе его босые ступни тоже были на подоконнике. Он положил локти на колени, а одна из висевших кистей, водила указательным пальцем по лепестку какого-то цветка, который он держал во второй кисти. Он смотрел куда-то вдаль и напоминал Демона Врубеля.
Я подошёл к нему, протянул руку, сказал своё имя.
Он оценивающе посмотрел на меня, блеснул серьгой в ухе, протянул мне руку в ответ и сказал:
-Рома
-Тебе чай, кофе или ты вино будешь? -спросила Красота.
-Чай, пожалуйста.
-Чувствуй себя, как дома, кстати.
-Хорошо, -ответил я, но всё равно не знал, куда себя деть.
На кухню завалился парень в черной водолазке, с короткостриженными волосами почти под ноль, с узкими зрачками и в джинсах с красным пятном от вина на них.
-Ром, Роман, Ромашка, -начал тараторить он, -Выкинь ты свою засохшую розу или маргаритку, и обрати на меня внимание.
Роман с цветком перевёл свой улыбаюшийся взгляд с окна на него и движением головы задал немой вопрос. Человек в черной водолазке подошёл ко мне, протянул руку, сказал имя "Виктор", театрально кивнул. Я сказал своё имя, и он меня отодвинул, чтоб встать возле окна, положить на стену голову и посмотреть на Романа с цветком
-Ром, -сладким голосом человека, которому что-то нужно, сказал этот Виктор, но потом снова затароторил,- Расскажи свой анекдот про старуху из ИГИЛ, а я тебе про Чапаева расскажу. А?
-Нет, - уже открыто улыбаясь, покачал головой Роман с цветком.
Я вышел из кухни, оставляя за спиной фразу "Ну расскажи ты, чего как этот".
Песня, звучащая из гостиной, постепенно стихла последним аккордом. Удивительно, но новой песни не последовало, и даже эта не стала повторяться.
Через дверной проём гостиной я увидел профиль девушки с мокрыми и от этого красивыми черными волосами, наливающей воду из графина, до этого стоявшего на комоде с зеркалом, в стакан с вином. Одежды на ней не было - лишь белое полотенце от груди до довольно красивых ног. Из-за расстояния между ней и мной, я видел только её карие глаза, настолько темные, что зрачок можно было увидеть, только если сильно вглядеться; но, подойдя ближе, я смог